Православный характер религиозного мировозрения запорожского казачества

20111014081720
Прошлое земель Запорожского края, а, соответственно, и Запорожской епархии в народном сознании традиционно ассоциируется с историей запорожского казачества.

Особенности генезиса казачества, историческая традиция, геополитические и природные условия его существования привели к формированию своеобразного православного мировосприятия запорожцев.

Нельзя вслед за исторической традицией категорически говорить о запорожцах ни как о рыцарях православной веры, ни как о людях religionis nullius, «еретических сыновьях».

Безусловно права Е. Апанович, подчеркивая, что во времена существования запорожского казачества весь мир был верующим[1]. Религия была основной формой мировосприятия, и поэтому даже атеистические идеи носили форму религиозных сект. Национально-освободительные движения, политические, военные конфликты имели религиозный характер и форму. Религия сопровождала человека на протяжении всей его жизни – начиная с крещения при рождении и заканчивая причащением перед смертью и погребением, совершаемым священником. На религиозных темах строилось искусство, значительная часть книг, выходивших в те времена, имела религиозный характер. Праздники, во время которых люди отдыхали и общались со своими близкими, были религиозными. Поэтому мировоззрение запорожского казачества тоже имело религиозный характер и внешне проявлялось в традициях православия.

Запорожье находилось на перекрестке трех конфессий – ислама, православия и католичества. Почему же казачество традиционно придерживалось именно православия? На Запорожье приходили люди в основном из украинских земель, входивших в состав России и Польши. Для них, мало знакомых даже с тонкостями православной религии, ислам был совсем чужим и непонятным, а «басурмане» сравнивались с самым низким понятием и были даже «хуже чем иудеи», которых сравнивали с собаками: «жид и собака – вера однака»[2]. Кроме того, исторически сложилось так, что представители исламской веры – татары и турки – были врагами как Украины, так России и Польши. Они часто осуществляли набеги на их земли и причиняли значительный вред населению. Понятно, почему татары и турки, а вместе с ними и их религия воспринималась запорожцами враждебно.

Невосприятие казачеством католичества имеет не такие глубокие исторические корни. До 1569 г., т.е. до принятия Люблинской унии, и даже в первые годы существования Речи Посполитой веротерпимость была одной из характерных черт общественной жизни Украины. Только борьба запорожского казачества с татарами и турками шла под религиозными лозунгами. С приходом короля Сигизмунда III ситуация существенно изменилась. Правительство Речи Посполитой, а следом за ним и польская шляхта стали притеснять православие. В 1596 г. решением Брестского собора была ликвидирована православная церковная иерархия. Это вызвало оппозиционную реакцию со стороны православных священников, писателей и полемистов. Но наибольшую опасность для правительства Речи Посполитой представляло казачество, которое уже в 1596 г. во время восстания во главе с Северином Наливайко громило имения сторонников унии, провозгласив лозунг защиты православия. Казачество проявило себя защитником православной веры и весной 1610 г., воспрепятствовав попыткам митрополита Ипатия Потия склонить киевское духовенство к унии и подчинить себе местные церкви[3]. С этого времени защита православия для запорожцев стала означать защиту тех прав и свобод, на которые вела наступление польская шляхта. Можно согласиться с мнением Н. Марковина о том, что на «соблюдение» запорожцами правословной веры повлияло, между прочим, и сопоставления «претензий» католического и православного духовенства. Последние, как писал Марковин, в отличие от проповедников «веры панской», не ущемляли своим авторитетом ни в семье, ни тем более в общественном состоянии, уговаривая только действовать по совести[4].

Таким образом, приверженность православию давала запорожцам дополнительные основания для ведения борьбы с католической Польшей и татарами и турками, исповедовавшими ислам. Запорожские вербовщики кричали на площадях и ярмарках: «Кто желает за христианскую веру быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертован, колесован, кто готов терпеть всякие муки за святой крест… – приставай к нам»[5].

Вполне естественно, что православная обрядность запорожцев имела много общего с обрядностью населения соседних украинских земель. Причиной этого была тесная связь Запорожья с Левобережной Украиной. Именно с ее территории приходило значительное количество людей, вливавшихся в войсковое товарищество; на Левобережье у многих из них оставались семьи, и поэтому зимой, в мирные времена казаки ездили к своим родным. Многие из запорожцев по собственной инициативе или по поручению Коша посещали Киевскую консисторию, Межигорский и другие украинские монастыри. Значительная часть духовенства прибывала на Запорожье именно из Межигорья, а запорожская старшина поддерживала достаточно тесные контакты с украинским духовенством. В XVIII в. было распространено хождение на Запорожье «странствуюших дьяков» из Киевской академии, которые часто устраивались при казацких церквях. Религиозная литература на Запорожские Вольности поступала главным образом из Левобережной Украины.

Вместе с тем, существовали различия в характере религиозности населения Левобережья и запорожцев, связанные с особенностями жизни последних. Следует иметь ввиду, что в силу многих политических обстоятельств начиная с середины XVII в. Запорожье начало «отдаляться» от Гетьманщины. Жизнь на его территории значительно отличалась от той, к которой привыкло население соседних украинских земель. Здесь существовали оригинальные законы, система управления, военная организация и тому подобное. Это даже дало А.Я. Ефименко основания говорить, что «Запорожье развило в себе некоторые стороны этой жизни до такой своеобразности, которая придает этому социально-политическому организму черты полной исключительности»[6]. Запорожские казаки, постоянно чувствуя опасность со стороны соседей и часто ведя войны, большую надежду возлагали на Божье провидение – «этот единственный якорь спасения во всех случаях, какой бы неизбежной не казалась опасность, как бы близка не была смерть»[7].

Казачество видело оправдание жестокостям войны в постулате о защите православной веры от мусульман и католиков. Частые походы заставили запорожцев значительно упростить религиозные обряды и придать им военную окраску. Стремление Коша руководить всеми сферами жизни Запорожья, в том числе и религиозной, привело к изменению традиционной системы управления церквями.

Специфика религиозности запорожцев ярко проявилась в отношении к представителям других конфессий и различных этносов. Запорожцы были заинтересованы в увеличении своей численности. Конечно, не следует абсолютизировать тот факт, что поскольку на Сечи традиционно не было женщин, там никто не рождался[8]. Ведь территория Запорожских Вольностей вовсе не ограничивалась Сечью. И все же войсковое товарищество испытывало постоянную потребность в пополнении: многих жителей Запорожья ежегодно уносили болезни, старость или войны. И долгое время главным источником пополнения рядов Запорожского Войска было принятие переселенцев из-за пределов Запорожья. Конечно, больше всего такого пополнения прибывало из соседних украинских земель, и большинство этих переселенцев исповедовало православную веру. Вместе с тем на Запорожье находили приют евреи, болгары, сербы, грузины, волохи, поляки, литовцы, беларусы, черногорцы, татары, турки, калмыки, немцы, французы, итальянцы, испанцы, англичане… Капитан российской армии Зарульский, современник Новой Сечи, отмечал, что ради «приумножения войска» запорожские казаки принимали переселенцев без разбора веры, закона, родины и причин, заставивших их покинуть ее»[9]. Такой же точки зрения придерживался И. Георги, который писал, что казаки принимали к себе без всякого письменного вида и паспортов о побудительных причинах прихода к ним каждого прибывшего, и не было почти народу и племени, из которого бы не было среди них людей[10]. Такое отношение запорожцев к желающим вступить в Войско даже дало повод императрице Екатерине II назвать в указе от 3 августа 1775 г. одной из причин ликвидации Сечи то, что казаки «стали… принимать без разбора в свое худое общество людей всякого сброда, всякого языка и всякой веры».

На Запорожье действительно принимались люди любого этноса, однако они должны были принять православную веру. Без выполнения этого условия переселенцы не имели права здесь проживать. Необходимость этого подчеркивается рядом документов. В наказе запорожским депутатам в Комиссии для составления нового Уложения о принятии в ряды Войска Запорожского говорилось так: «в Войско Запорожское из разных наций, для проживательства и службы малолетними и уже совершенных лет люде приходят, и по принятии ими закона Грекороссийского и на верность Ее Императорскому Величеству присяги, записываются на службу[11]. Г.Ф. Миллер так говорил о перекрещивании прибывших на Запорожье иноверцев: «Запорожцы крестят жида, или татарина, перекрестят поляка или другого христианина, не бывшего в их вере – те им дети»[12].

В мемуарах и исторической литературе достаточно схоже пересказывается процедура принятия в Войско. Прибывшего на Сечь обычно приводили к кошевому атаману, который спрашивал: «А веруешь ли ты в Бога?» Новоприбывший отвечал: «Верую». – «И в Богородицу веруешь?» – «И в Богородицу верую». – «А ну, перекрестись!» Человек крестился. Этим и ограничивалось выяснение религиозной принадлежности[13]. В случаях, когда прибывший не был православным, перед вступлением в Войско он был должен креститься в эту веру. Так, в просьбе архимандрита Нефорощанского монастыря к Киевскому митрополиту о пострижении в монахи послушника Иова Крижановского сообщалось, что этот послушник «польской нации, в местечке Пенске от родителей евреин, их оставил, и зашедший в Сечь Запорожскую, тамо принял веру христианскую и крещен де будучи тамо начальником Межигорского монастыря иеромонахом Феодоритом…, и наречено де ему имя Иов, а восприемники де ему были запорожские казаки Иван Швидкий и Артем Василиев»[14]. В аттестате казака Василия Перехриста сообщалось, что он также родился в «Польской области», в еврейской семье, по собственному желанию прибыл в Запорожскую Сечь, где был крещен в сечевой Покровской Церкве начальником Киево-Межигорского монастыря, а восприемниками ему были запорожские казаки[15]. Иногда на Запорожье прибывали евреи, которые уже приняли христианство. Так, рожденный в Смелой в еврейской семье Иван Леонтьевич Ковалевский был еще в малолетстве крещен матерью, после чего семья переехала в Новый Кодак. На Запорожье Ковалевский сначала служил в Войске, а позднее стал иереем в Святотроицкой Самарчицкой церкви[16].

В некоторых случаях казаки привозили на Запорожье малолетних представителей других конфессий и крестили их. Так, запорожцы в Балте похитили из колыбели поляка, привезли его на Сечь и крестили. В Хотине полковой есаул Василий Рецептов похитил малолетнего еврея, привез его на Запорожье и окрестил, назвав Семеном Чернявским[17]. Казаки спасли от гибели малолетнего поляка, которого назвали Григорием Покотило. Куренной атаман привез его на Сечь, где крестил в православную веру[18].

Кош, руководствуясь экономическими и политическими интересами, заботился об увеличении контингента Войска и количества рабочих рук на Запорожье. Поэтому казаки, приняв в свои ряды перекрещенных представителей других конфессий, независимо от их этнической принадлежности, не чинили им никаких притеснений, и те имели возможность получить руководящие должности в Войске. Так, вышеупомянутый Григорий Покотило стал куренным атаманом. Сын польского помещика Алексей Григорович (Билицкий, Бильский) занял такую же должность. Бывший крымский мурза Иван Чугуевец стал войсковым писарем[19].

Однако, приведенные факты не могут служить основанием для того, чтобы утверждать: «Нигде не было такой терпимости к разным верам, как это мы видим на Запорожье»[20]. Казачество совсем по-разному относилось к своим единоверцам и представителям других конфессий.

Запорожцы, считая своим долгом защиту православных от мусульман и католиков, довольно часто осуществляли набеги на татарские и турецкие земли с целью отбить пленников (ясыр), захваченных иноверцами на территориях, населенных православными. В период Новой Сечи запорожцы Рудь, Шульга и Хижняк отличились тем, что подстерегали татар, возвращавшихся в Крым с ясыром, и отбивали пленных. По их распоряжению, освобожденные из плена обычно сопровождались в Самарский монастырь, где лечились, после чего отправлялись по своим домам[21]. Казаки, освобождая пленных из неволи, конечно, руководствовались не только любовью к православию. Во время нападений на татарские конвои запорожцы захватывали кроме пленных и большую добычу, среди которой были деньги, скот и т.п. Если отвоеванные пленные оказывались неправославными, казаки считали своим правом требовать с их семей выкуп[22]. Иногда запорожцы за заслуги в освобождении православных из неволи получали большие земельные имения. Так, казаку Рудю был подарен участок земли, на котором он основал слободу Николаевку-Рудевку[23]. В этой слободе поселилась большая часть освобожденных пленных. Вместе с тем, является преувеличением утверждение П. Кулиша о том, что «украинские пираты» освобождали православных христиан из турецкой и татарской неволи лишь затем, чтобы этим «актом человеколюбия увеличить число своих сподвижников» и захватить «сребро-злото»[24].

Во время ведения боевых действий с Турцией запорожцы достаточно часто отбивали пленных православных, которым не чинилось никаких препятствий в возвращении на родину. Когда казаки под командой Данилы Третьяка отбили у татар 673 волоха и еврея, то валахам, как единоверцам, разрешили остаться на Запорожье или «отойти за Днепр»[25]. Вместе с тем, иногда казаки задерживали у себя освобожденных из плена, чтобы вернуть их в лоно православной церкви. Так, во время войны 1768-1774 гг. запорожцы отбили у татар ясыр, в который входили и две «потурченные» женщины (т.е. те, которые приняли ислам)[26]. Казаки обратились к духовным властям, прося вернуть «потурченных» в православие, поскольку их «как отлученных от православной веры, в церкви Божьей без ведома и разрешения архипастыря принимать сомнительно»[27].

Запорожское казачество, считая себя защитником православной веры, было одной из движущих сил гайдамаччины. На Запорожье приходило немало переселенцев из Правобережной Украины, которые были недовольны притеснениями польского правительства и жестокими мерами по обращению православных в унию. На Сечь приезжало много духовных лиц, которым поляки причинили обиды; среди них был и игумен Мотронинского монастыря Мельхиседек Значко-Яворский. Такие духовные лица призывали запорожцев защитить православных от произвола поляков. По просьбе Мельхиседека даже Екатерина II обратилась в Варшаву, чтобы были прекращены притеснения православной веры[28]. Хотя тогда российской императрице и не удалось ничего добиться от польского правительства, слухи об «обороне» царицей православия распространились Украиной и достигли Запорожья. Под влиянием этих событий казаки, уже давно враждебно относившиеся к полякам, начали уходить в гайдамаки, организовывали вооруженные отряды и громили города и имения на Правобережной Украине. Казачество, которое входило в ряды гайдамаков, и здесь выступало под лозунгом защиты православия. Оно объясняло свои действия тем, что «униаты народу христианскому великие беды и разорения делали, при том же разорении, священников благочестивых словивши, головы, бороды и усы обстригали и тиранско мучили; не токмо священникам и монахам то делали, но и народу христианскому, и еще войско конфедератское в Украину спровадивши, хотели народ христианский мучити»[29]. Гайдамаки захватили большое количество городов и имений Правобережья, среди которых были и Богуслав, Корсунь, Канев, Умань, Лысянка, Жаботин, Медведовка[30]. После захвата населенные пункты подвергались разрушениям, пожарам и грабежам, а католические и униатские священники, поляки и евреи истреблялись. Помещик Липоман, католик, свидетель этих событий, рассказывал, что поляков сбрасывали с крыш на копья, убивали «чем попало», а у входа в церковь Францисканского монастыря, что в Лысянке, гайдамаки повесили поляка, еврея и собаку с такой надписью: «Лях, жид и собака – все вера однака»[31]. Некоторые поляки и евреи бежали в ханскую Балту. Тогда гайдамаки захватили этот город, перебили евреев и поляков, которые там прятались, а татар выгнали[32]. Иногда евреи и поляки бежали под защиту войск Российской империи. Так, атаман Уманского куреня Семен Неживой, войдя в Крылов, не нашел там ни одного еврея или поляка. Тогда он обратился к полковнику Хорвату с жалобой, что российское военное руководство укрывало врагов православия. Семен Неживой даже требовал от Хорвата выдать последних вместе с их имуществом казакам, причем добавлял: «не за имущество втруждаемося, только абы вера христианская от них не была больше оскверненная, и чтобы не было врагов на государство, также и на правоверных христиан»[33].

Казаки, беспощадно убивая и грабя во время гайдамацкого движения поляков и иудеев, старались не причинять вреда православному населению. Некоторые из казацких руководителей гайдамаков после захвата населенных пунктов Правобережной Украины даже брали от их православных жителей «свидетельства», в которых сообщалось, что гайдамаки им не наносили никакой обиды «и грабительства христианам никакого не делали»[34]. Такие свидетельства запорожцы в случае ареста российскими войсками подавали как доказательство своего ревностного исполнения христианского долга и защиты православного населения от притеснений со стороны католиков и иудеев[35].

Запорожцы враждебно относились к полякам и евреям не только во время гайдамацкого движения. Казак Похил, представ перед судом сечевого товарищества за совершенные преступления, говорил: «Родимая моя охота к войне не дасть мне покоя ни в день, ни в ночь, поки меня не… уймут на голову, резати неверных жидов и ляхов… Знаете ж вы, что они главные мои враги, и как недоверки, то и верного запропастят с душой и телом, уморивши без попа»[36]. Об умершем казаке его товарищи говорили, что он жил и умер христианином и православным, как и полагалось. Хотя он «поколотил ляшка, хоть одурил жида або татарина – ну, это дело нехорошее, но и беда невелика; это нехрист, и они не раз добрых христиан обижали, да и он покаялся, болел крепко, молился усердно, защищал Церковь Божию от бусурманов и униатов, Бог простит его грехи»[37].

Д.И. Яворницкий записал рассказ Ивана Игнатьевича Россолоды, сына запорожского казака Недоступа, о казаке и еврее: Сидит раз запорожец под дубом, пьет горилку, а по пути идет куда-то на базар еврей. «Стой, жид. А как ты молишься?» – «Да так, как и вы». – «А как ты крестишься?» – «Да так, как и вы». – «А перекрестись». Жид перекрестился. «Ах ты, псяюха! Так ты еще и глумишся над моей верой! Ну, вот виси ж ты тут, на дереве!.. Как подвернется кто, тот тебя отцепит, а как не подвернется, то тут тебе и хата!»[38]. Россолода добавил, что всегда было много смеха, когда его отец рассказывал эту историю. Сам тот факт, что это предание сохранилось на протяжении века, говорит об отношении запорожцев и их потомков к евреям.

Неприязненное отношение казаков к евреям имело глубокие исторические корни. Уже в XVI в. евреи сконцентрировали в своих руках большую власть в Польше и Литве. В XVII в. им были отданы на откуп королевские и помещичьи имения, вследствие чего даже сами поляки оказались в зависимости от еврейского капитала[39]. Еще больше, чем поляки, ощущали на себе гнет евреев украинцы. Евреям-арендаторам панских имений были предоставлены чрезвычайно широкие права на украинских землях – они могли даже распоряжаться жизнью крестьян, находившихся в этих имениях[40]. Евреи устанавливали достаточно высокие подати и сборы с крестьянского населения. Кроме того, они во многих случаях брали в аренду и церкви, а православные вынуждены были платить им определенную сумму за разрешение отправлять христианские требы[41]. Поэтому православное население Правобережной Украины чувствовало неприязнь по отношению к евреям, и принесло эту неприязнь на Запорожье.

Негативное отношение запорожцев к старообрядцам тоже в значительной мере связано с притеснениями последними населения Запорожских Вольностей. Во второй половине XVIII в. российское правительство начало переселение старообрядцев на казацкие земли. Запорожцы увидели в этом ущемление своих прав, и поэтому начали высказывать недовольство политикой правительства, перестали посещать храмы Божьи, убивали старообрядцев. Духовные лица, пользовавшиеся авторитетом у войскового товарищества – Кирилл Тарловский, Иван Ковалевский, Григорий Порохня, Владимир Сокальский, настоятель Самарского монастыря Иесей – в 1772 – 1774 гг. неоднократно собирались на совет, приглашали туда запорожскую старшину. Они пытались выработать меры, которые бы успокоили казаков и примирили их со старообрядцами. Иеромонах Самарского монастыря Герман, по приказу кошевого атамана Калнышевского, постоянно проповедовал в сечевой церкви и уговаривал казаков подчиниться правительству; монахи того же монастыря ходили по населенным пунктам Запорожских Вольностей, уговаривали казаков вести себя в духе повиновения и христианской разсудительности[42]. Однако, эти меры не принесли желаемого результата, и вражда казаков со старообрядцами продолжалась даже после ликвидации Сечи.

Итак, запорожское казачество в отстаивании своих политических и экономических интересов, в борьбе с соседями и даже в убийствах и грабежах опиралось на свое понимание долга православных христиан, оправдывало свои поступки лозунгом защиты православной веры. Это даже дало основания Рюльеру, историку и писателю просветительского направления, говорить о запорожцах, что у них «религиозный запал сочетается с любовью к разбою», а сами они «упорно считают, что фанатичный запал искупает все их преступления»[43].

Безусловно, иногда запорожцы совершали поступки, которые шли в разрез с соображениями исполнения православного долга. Архиепископ Гавриил, который долгое время руководил Екатеринославской, Херсонской и Таврический епархией и изучал историю региона «по оригинальным источникам», писал, что «хищные запорожцы… людей брали в плен и продавали»[44]. Запорожец Марко Бык продал в турецкую неволю 18 жителей Левобережной Украины[45]. В 1744 г. 26 запорожцев украли с пасеки киево-софийского монаха Дионисия коня, принадлежавшего Киевскому митрополиту[46]. Однако, рассматривая поступки запорожцев, не следует считать едва ли не главной их причиной страсть к разбою и «наживе из-за грабежа чужой собственности», как это делал П. Кулиш[47].

Запорожцы искренне верили в Бога и провозглашали свою преданность идеалам православия. Вместе с тем, заслуживает внимания мнение Г.Ф. Миллера, что у казаков лишь «внешняя должность Грекороссийского закона наблюдалась»[48]. Запорожцы, по выражению Ш. Лезюра, «жили скорее по обычаям, чем по законам»[49].

Процедура выполнения многих христианских обрядов на Запорожье несколько отличалась от той, что была распространена в других регионах Российской державы. Казаки так часто использовали во время религиозных праздников и исполнения религиозных обрядов оружие, что можно говорить о существовании своеобразного «культа оружия». На Запорожье существовал обычай, согласно которому во время крещения мальчиков, родившихся у запорожских казаков, отец подсыпал в купель порох. Это делалось для того, чтобы закалить казака сызмальства. Об этом рассказал И. Россолода, который сам был крещен таким образом[50]. Надо заметить, что в других частях Российской империи использование пороха во время крещения не было распространено. Более того, по свидетельству иностранцев, которые посещали Россию в XVIII в., родители младенцев не могли присутствовать при обряде крещения, ибо это считалось плохой приметой для ребенка[51].

Оружие использовалось казаками в день Богоявления. На его празднование на Сечи собирались даже те казаки, которые жили по зимовникам. Они вместе с сечевыми казаками в полном вооружении шли в церковь, везя с собой даже пушки. Войско занимало всю центральную площадь Сечи, ожидало, пока закончится литургия. После того, как из церкви выходили, неся крест, Евангелие и иконы настоятель и иеромонахи и шли к реке, запорожцы направлялись за ними, везя с собой артиллерию и неся развернутые знамена. По окончанию Великого освящения воды настоятель окунал крест в воду, и в этот момент казаки давали один залп из ружей и пушек. После того, как настоятель три раза окунал крест, казаки начинали «уже жарить во все тяжкие, сколько кому угодно»[52]. Похоже о Водосвятии рассказывал Осип Омельченко, воспоминания которого были записаны Драгомановым. Кроме того, он добавлял, что за день до Крещения казаки, по обычаю, «прогоняли кутю» и вели такую стрельбу, будто и на самом деле война идет[53].

Выстрелы из ружей и пушек сопровождали у запорожцев и празднование торжественных событий. Когда на Сечь приехал офицер, который должен был привести Войско к присяге, запорожцы выразили ему почтение таким образом. Кошевой, старшина и рядовые казаки выстроились вдоль дороги, и когда делегация приблизилась к ним, начали стрельбу из пушек и ружей. На Сечи гостей встретило духовенство, отслужившее благодарственный молебен. Во время этого казаки стреляли из пушек. После молебна запорожцы собрались на военный совет, на котором было провозглашено об их принятии в российское подданство[54].

Во время русско-турецкой войны 1768 – 1774 гг в церквях Запорожских Вольностей по поводу побед русской армии отправлялись благодарнственные молебны, которые тоже сопровождались выстрелами из пушек и ружей[55].

С оружием казаки заходили и в церковь. Во время чтения Евангелия они до половины вынимали из ножен сабли, что, по мнению некоторых исследователей, должно было означать готовность защищать «благовествуемые истины»[56].

Большую роль играло оружие и в погребальном обряде запорожских казаков. Умерший перед тем, как его клали в гроб, лежал на лавке в полном казачьем боевом облачении, рядом с ним стояло оружие – пика и ружье. Когда гроб с умершим запорожцем несли в церковь, за ним обычно вели боевого коня в полном снярежении – с седлом, пистолетами в кобурах, вьюками. На саму могилу клали саблю, казачью шапку и пику[57].

Довольно часто казаков хоронили без участия священников. Такое случалось во время эпидемий, которые нередко вспыхивали на Запорожье. Священники, обычно отправляющие обряд погребения, или умирали вследствие эпидемии, или уезжали[58]. Запорожцы проводили похороны без участия духовных лиц иногда и во время походов[59]. Не присутствовали священники и при захоронении лиц, которых запорожцы считали характерниками, ибо последние «знались с нечистой силой»[60].

Не все запорожцы одинаково относились к выполнению христианского долга. Это в значительной мере и вызывало противоречия в оценках религиозности казаков, которые колебались от признания их рыцарями православия до провозглашения «еретическими сыновьями». Среди запорожцев всегда находилось немало людей, которые добросовестно выполняли христианские обязанности (правда, в варианте, как их понимало казачество). К таким лицам прежде всего относились кошевое руководство и престарелые запорожцы. В то же время часть казаков не отмечалась высокой религиозностью. В этом Запорожье отличалось от России, где во второй половине XVIII в. среди привилегированных слоев населения шире распространилась «безрелигиозность, царившая на Западе»[61].

Неодинаковое отношение к исполнению православных обязанностей достаточно четко прослеживается в соблюдении запорожцами поста. Кошевое руководство, считая невозможным в дни поста чинить судопроизводство, откладывало решение уголовных дел до их окончания. В 1762 г., в первую неделю Великого Поста, Кодацкий полковник обратился в Кош с просьбой распорядиться, что делать с арестованными по подозрению в убийстве. Из Сечи пришел ответ, что в постные дни о том убийстве следствие проводить нельзя[62], поэтому арестованных приказывалось отдать на поруки их родителям с условием, что по первому требованию они должны предстать перед судом[63]. Во время поста многие запорожцы совершали путешествие в Межигорский и другие монастыри, где они постились и молились[64]. В то же время, по свидетельству монаха Леонида, немало запорожцев, за исключением войсковой старшины и «других степенных стариков, в Сечи живущих по Межигорскому обычаю», в отличие от греков, которые «все без изъятия,… даже малые дети», говеют четыре раза в год, об этом «ни мало не заботятся»[65]. Когда тот же монах Леонид в первую субботу Великого Поста услышал засветло благовест к обедни, он предположил, что сечевое духовенство, по приказу запорожцев, в нарушение церковных правил желало провести обедню не в полдень, а в шесть или семь часов утра, чтобы можно было скорее поесть. На это Василий Коваль, сечевой подпономарный, ответил, что старшина такого приказа не давала, а ранняя обедня служилась для того, чтобы могли поесть те «спасеники», которые ни разу не ели, говея с понедельника. Однако, Коваль не смог назвать ни одного из таких «превеликих постников». Монах Леонид узнал лишь, что в первую неделю Великого Поста говеющие запорожцы не употребляли в пищу тетерю-саламат с пшеном и другие вареные и горячие блюда. На такой способ говения монах отреагировал так: «Пускай их постят, как им хочется и можется»[66].

«Как хочется и можется» относились казаки к употреблению пищи и в те дни, когда не было поста. Следуя православным обрядам, сечевое казачество, когда собиралось для принятия пищи в своих куренях, сначала молилось, а потом уже начинало есть. После еды казаки снова молились, кланялись атаману и друг другу, благодарили повара за то, что накормил[67]. В то же время в молитвах, которые казаки читали перед употреблением пищи, они благословляли водку, рыбу, щербу, тетерю, галушки[68]. На Пасху, как и в других частях Российской империи, на Запорожье разговлялись крашенками и куличами. В то же время иногда отсутствие яиц казаки компенсировали вареными раками[69].

Для религиозности запорожского казачества было присуще почтительное отношение к некоторым христианских святым и иконам. На Запорожье было очень распространено почитание Покрова. Согласно преданию, записаному в «Житие Андрея Юродивого», во время наступления мусульман во Влахернском храме явилась Богородица в окружении святых. Она вышла из царских ворот, сняла омфор и покрыла им присутствующих, спасая от смертельной опасности[70]. Еще задолго до основания Новой Сечи, в 1659 г. запорожцы основали на Чортомлицкой Сечи церковь в честь Покрова Богородицы[71]. Значительно распространилось почетание Покрова в период Новой Сечи. Уже вскоре после выхода из под крымской протекции в честь Покрова была заложена сечевая церковь, а всего в 1734 – 1775 гг. на Запорожских Вольностях существовало более десяти религиозных сооружений во имя Покрова Пресвятой Богородицы. В его честь казаки ежегодно устраивали праздник на Сечи. Покров настолько почитался запорожцами, что на храмовый праздник они собирались на Сечи даже тогда, когда там свирепствовала эпидемия чумы. Так, в конце сентября 1751 г. запорожцы, которые на время эпидемии разъехались по зимовникам, вернулись в Сечь почтить Покров.

Чествование запорожцами Покрова Пресвятой Богородицы имеет несколько причин. Оно берет начало с тех времен, когда главными врагами казаков были татары и турки. Покров, символизируя защиту христиан в их борьбе с мусульманами, оказался наиболее близким для запорожцев. Кроме того, частое пребывание в военных походах, постоянная опасность со стороны соседей принуждали казаков обращаться за помощью и покровительством к небесным силам. Покров как нельзя лучше соответствовал требованиям такой жизни. Важной причиной, по которой запорожцы издавна почитали Божью Матерь, было безбрачие, которого придерживалось сечевое товарищество. Казаки, запретив пребывание на Сечи женщин, отдали себя под покровительство Богородицы – Пречистой и Непорочной Девы Марии, которая всегда оставалась Приснодевой[72]. В период Новой Сечи, когда на права Войска Запорожского велось наступление со стороны российского правительства, Покров стал символизировать для казаков защиту от посягательств Петербурга. Это нашло яркое выражение в иконах, написанных во второй половине XVIII в.[73]

Большим почетом запорожцев пользовался святитель Христов Николай. Святитель Николай занимает особое место среди православных святых. С детства посвятив себя служению Богу, епископ города Мира в Ликии Николай еще при жизни прославился как чудотворец и защитник веры против арианства, став воплощением любви к людям. Чествование святого Николая в восточной Церкви приобрело большую популярность. Купцы и мореплаватели видели в святителе Николае своего защитника, земледельцы почитали его как заступника и помощника в их делах. В то же время этот святой выступал и как защитник от пожаров и нападений врагов[74]. Не случайно почитание святого Николая приобрело на Запорожье большое распространение. Часто совершая путешествия по Черному морю, Днепру, Бугу, казаки молились святителю Николаю, видя в нем «великого милостивца и сочувствующего человеколюбца». Казаки, которые попадали в татарский и турецкий плен, считали, что могут спастись благодаря заступничеству святого Николая, «настоящего друга и благодетеля страждущего человечества».

Издавна ведя борьбу с турками и татарами, казачество находило некоторое подобие этому в деяниях святого архистратига Михаила, который защищал славу Божью и воевал с сатаной. Поэтому запорожцы провозглашали святого архистратига Михаила Началоводцем, Предводителем войскового товарищества, называли его патроном и защитником Войска[75].

В XVIII в. большую популярность среди запорожцев приобрел апостол Андрей Первозванный. Этот святой, который считается «носителем» православной веры в Поднепровье, был близок запорожцам, которые провозглашали свою преданность православию[76] в этом крае, находящемся на границе с мусульманским миром.

Кроме того, что во имя вышеупомянутых святых на Запорожье сооружались храмы Божьи, казаки ежегодно устраивали праздники в их честь. Изображения святых святителя Николая и архистратига Михаила многие из казаков носил на груди, особенно во время военных походов.

Следует заметить, что чествование многих из вышеупомянутых святых было весьма распространено на украинских землях и за пределами Запорожья. Праздники Покрова, архистратига Михаила и некоторые другие в православном Месяцеслове в Украине были обозначены красным, в то время как в других православных регионах они не считались великими[77]. В России же, по свидетельству иностранцев, в XVIII в. из всех святых наибольшим почетом пользовался святитель Николай[78].

Запорожцы почитали и иконы с изображением святых. В период Новой Сечи одной из наиболее популярных среди казачества была Самарская икона Божьей Матери, которая находилась в Новокодацкой Свято-Николаевской церкви. В 1739 г. запорожцы, жители Нового Кодака, вернулись из-под Перекопа и всем рассказывали, что остались живы только благодаря Божьей Матери, перед иконой которой они молились перед началом похода. Эти рассказы быстро распространились на Запорожье, и вскоре в Новый Кодак на молитвы перед иконой Божьей Матери, которая стала считаться чудотворной, начали приходить люди с самых отдаленных уголков Запорожских Вольностей. Казаки приносили к ней привески в виде тех органов или частей тела, которые у них были больны, в надежде вылечиться благодаря чудодейственной силе иконы[79]. Запорожцы, которые участвовали в гайдамацком движении, перед походом против поляков молились в Новом Кодаке, а после Уманской резни в той же Свято-Николаевской церкви благодарили Царицу Небесную за помощь в возвращении домой[80]. Учитывая большую популярность иконы среди запорожцев, кошевой атаман Калнышевский распорядился перенести ее из алтаря в специально сделанный киот. После этого паломничество к иконе значительно увеличилось, а сам кошевой атаман на собственные деньги приказал сделать для нее ризу[81]. Эта икона была утеряна после революции. Один из немногочисленных списков иконы, датируемый концом XIX в., ныне находиться в Свято-Введенском храме города Запорожья.

Казаки, надеясь на силу икон и помощь святых, в затруднительных ситуациях молились перед образами. В 1771 – 1772 гг., во время моровой язвы, население Карнауховки молилось о спасении от смерти перед иконой святой великомученицы Варвары, а когда опасность миновала, согласно своему обету устроило церковь в ее честь[82].

Как свидетельствуют реестры имущества, описанного у запорожской старшины после ликвидации Сечи, казаки имели в своих домах достаточно большое количество святых образов[83]. Почитая святые иконы, казаки украшали ими свои дома и курени. В последних святые образа ставились над местом, где сидел куренной атаман. Иконы багато украшались, под ними висели лампады, которые зажигались во время праздников[84]. Такая забота о иконах, по мнению монаха Леонида, делала курени похожими на часовни[85].

Таким образом, уважение большинства запорожцев к святым и иконам не вызывает сомнения. Однако, документами зафиксирован и случай, когда казаки уничтожили иконы. Это случилось 26 декабря 1768 г., когда запорожцы ворвались в жилище П. Калнышевского и «скверными их ногами так истоптали иконы, что по усмирении сих сумазбродцев, с тех святых мощей ни единой частицы сыскать не могли»[86]. Среди уничтоженных икон находилась и подаренная в 1763 г. Киевским митрополитом икона Успения Пресвятой Богородицы со святыми мощами. Такое отношение казаков к иконам было скорее исключением, чем правилом, и в значительной мере объяснялось возмущением запорожцев своим кошевым атаманом, который, по их мнению, перестал защищать интересы Войска.

Почитание казаками икон в первую очередь базировалось на истинной вере в то, что  святые, изображенные на иконах, помогут и защитят их.

На некоторых иконах, которые находились на Запорожье, изображались казаки. Так, на одной из икон сечевой Покровской церкви были изображены, кроме Божьей Матери, патриарха, священнослужителей, царя и членов царской семьи, два запорожца. Эта икона, вероятно, должна была символизировать покровительство Богородицы Войску Запорожскому[87]. На другой иконе, написанной в начале 70-х гг. XVIII в., изображена Богородица, по сторонам от которой стоят святой Николай и архистратиг Михаил. Под ними нарисованы две группы казаков, среди которых были кошевой атаман П.И. Калнышевский и войсковой писарь И. Глоба. Из уст кошевого атамана, который поднял голову к Богородице, выходят слова: «Молим, покрой нас честным твоим покровом и избави нас от всякого зла…». В отличие от икон Богородицы, которые писались до этого, на упомянутой иконе между Божьей Матерью и казаками не осталось посредников – царя, царицы и патриарха[88]. Это в значительной мере отражало ситуацию, сложившуюся в то время в церковной жизни Запорожья и в отношениях Коша с российским правительством. До последнего момента существования Сечи Кош сохранил свою руководящую роль в управлении религиозными делами Вольностей, несмотря на попытки российской духовной и светской власти изменить такое положение дел. Поэтому на иконе и отсутствуют традиционные изображения царя и представителя высшей духовной власти. С другой стороны, во времена написания иконы существовала реальная угроза Вольностям Запорожским со стороны российского правительства, и потому не случайно из уст П.И. Калнышевского выходит просьба о помощи.

Искренность в молитвах, уважение к святым иконам сочетались у запорожских казаков с верой в характерников, колдунов, знахарей, нечистую силу, разного рода предрассудки.

Достаточно распространенными среди населения Запорожских Вольностей были рассказы о запорожцах-характерниках, колдунах, которые общались с нечистой силой и поэтому не чувствовали боли, не могли быть убиты ни стрелой, ни пулей, ни саблей[89]. По поверьям, характерники ни в огне не горели, ни в воде не тонули[90], умели открывать без ключей замки, плавали на лодках по полу, как по морю, переправлялись через реки на циновках, брали голыми руками раскаленные ядра, обитали на дне рек, умели залезать и вылезать из завязанных сумок, превращаться в котов, превращать людей в кусты, всадников – в птиц, плавать в ведре под водой. На Запорожье долгое время ходили рассказы о колдуне Долгом, который несколько раз умирал и оживал, ибо его «земля не принимала». Наличие у запорожцев легенд о характерниках в значительной мере объясняется той любовью к хвастовсту, которое отметил в нраве казаков Д.И. Яворницкий. Образ характерников олицетворял много качеств, которыми запорожцы похвалялись при рассказе о своем участии в боевых действиях. По мнению Яворницкого, с помощью таких рассказов казаки, между прочим, пытались запугать своих врагов[91].

На Запорожье были распространены и рассказы о связях казаков с нечистой силой. Во многих случаях эти отношения изображены довольно мирными, основанными на принципе: «Бога не забывай, да и черта не обижай!»[92]. В легенде, записанной Д.И. Яворницким со слов Ивана Хотюна, запорожцы давали лукавому есть за то, что тот помогал им в ведении хозяйства[93].

В мировосприятии запорожского казачества присутствовала и вера в приметы, суеверия. Так, увидев, что вслед за атаманом П.И. Калнышевским в церковь зашла собака, запорожцы говорили: «Ой, не перед добром, братцы, собака в церкву вскочила!».[94]

Для лучшего понимания особенностей религиозности запорожцев, характера церковного строительства на Запорожских Вольностях, причин сохранения Кошем ведущей роли в руководстве духовным делом на Запорожье считаем необходимым рассмотреть отношение казачества к духовным лицам и храмам.

Для запорожцев было весьма характерным легкомысленное отношение к деньгам, к богатству. Можно согласиться со словами Бернарда Коннора о том, что казаки были людьми «широкой души, им свойственно большое пренебрежение к скупости»[95]. Запорожцы постоянно ощущали опасность со стороны соседей, были готовы в любой момент потерять не только имущество, но даже и жизнь. С другой стороны, участие в походах, нападения на владения татар и поляков, а также большое природное богатство запорожской земли давали казачеству возможности достаточно быстрого обогащения.

Для казаков было характерно довольно своеобразное отношение к церкви и понимание способа поведения, который давал возможность замолить грехи и получить спасение. Запорожцы, чьи жизненный уклад и обычаи во многом не отвечали требованиям православия к праведникам, считали одним из путей к очищению щедрость в отношении к церквям и духовных лицам. Так, на постной триоде, подаренной храму святых апостолов Петра и Павла казаком Яковом Даникленко, написано, что она «куплена… ради спасения и отпущення грехов»[96]. С некоторым преувеличением говорил об этой особенности религиозного мировоззрения запорожцев П. Кулиш: «Нажитое убийствами богатство разбойники раздавали беднякам или отдавали на Божьи церкви, в видах спасения души своей, потрясенной трагическими событиями»[97].

Для некоторых запорожцев было характерным и понимание подаяний на церкви как искупления небольших проступков и разрешения на осуществление их в будущем. Больше столетия среди населения Никополя сохранялась легенда, записанная Я.П. Новицким в 1894 г.: «В Никополе было раздолье великое, был торжок, были шынки, певчая, попы, музыканты. Вот как надоест какому казаку сидеть в Сечи, то он отпросится у кошевого и айда в Никополь гулять. На второй день идет казак в церковь, отслужит молебен и говорит попу: «Ну, пан-отец, Богу – Божье, а Кесарю – Кесарево!». Бросит на тарелку червонец и опять к Никите пить, гулять»[98].

В действиях казаков была еще одна черта: они любили украшать свои церкви, им нравилось «благолепие церковное»[99]. К тому же, большая часть запорожцев, не имея жен и детей, стремилась оставить память о себе, для чего и дарила перед смертью на церковь ценные святыни, которые должны были напоминать об их бывшем хозяине, тем более, что на них имелись надписи с именами жертвователей. Некоторые казаки жертвовали на храмы Божьи «непрестанно трубя перед собой… трубой», то есть рассказывая всем о своем поступке, что, по мнению священников, «яко христианину чинить и другим позволять ненужно»[100].

Запорожское руководство стремилось сохранить свою автономию в решении религиозных вопросов, которые касались Вольностей Запорожских. Достижению этой цели способствовали и те щедрые дары, которые казаки постоянно давали на церковь и на содержание духовенства.

Зная то, что запорожцы были щедрыми жертвователями на храмы Божьи и на содержание духовенства, на Запорожские Вольности ежегодно приходило для сбора милостыни большое количество монахов как с земель Российской империи, так и из-за рубежа. Стоит обратить внимание на количество духовных лиц, приходивших на Запорожье, на процедуру сбора милостыни и на суммах, которые увозили с территории Вольностей духовные лица в качестве пожертвований от казачества.

В 1763 – 1765 гг на Запорожье находился иеромонах Софийского монастыря Рафаил. Там он встретил такое количество духовных лиц, что писал в письме к кафедральному писарю Иакову Воронковскому: «А прошаков как Бог родил со всего света»[101].

О количестве духовных лиц, находившихся на Запорожье по делам сбора милостыни, ярко свидетельствует и письмо иеромонаха Иоаникия Венерацкого к игумену Киево-Выдубицкого монастыря, датированное 2 июня 1751 г. В это время только на Сечи находились «просители» из многих епархий, а именно: из Киевской, Черниговской, Белгородской, Переяславской и некоторых других. Характерно, что из многих монастырей приезжало не по одному, а по десять духовных лиц. Так, из Полтавского монастыря на Сечи одновременно находились иеромонах, диакон, монах; из Домницкого, Сумского, Гадячского, Сорочинского, Скельского, Мовнинского, Медведевского и Онуфриевского монастырей приехали игумены, а при них братии от пяти до десяти человек. В то же время на Сечи находилось и девять монахов из Земель Войска Донского. Сам иеромонах Иоаникий послал прошение к игумену своего монастыря, чтобы тот направил ему в помощь в собирании милостыни иеромонаха и монаха[102]. Таким образом, даже если предположить, что в период, когда на Сечи находился иеромонах Иоаникий, прибывших за милостыней духовных лиц было несколько больше, чем в другие времена, приведенные данные дают представление о большом количество «прошаков», которые прибывали на Запорожье.

Среди документов, касающихся сбора милостыни, находятся сообщения о пребывании на Запорожье в разные годы монахов Софийского, Литовского, Киево-Выдубицкого, Полтавского, Ново-Спасского, Пустынно-Медведевского монастырей, Решетиловской Свято-Успенской церкви, Киевского скита и многих других мест.

А. Скальковский, имевший возможность ознакомиться с большим количеством документов Запорожского Коша, писал, что среди них он не нашел никакой переписки периода царствования Петра III, кроме нескольких паспортов, выданных инокам Свято-Афонской горы и российских монастырей, которые посещали Запорожье для сбора подаяний на церковные сооружения[103].

Духовные лица приезжали на Запорожье для сбора милостыни на довольно продолжительное время. Так, иеромонах и иеродиякон Золотоношского монастыря находились на Сечи более года[104]; иеромонах Софийской монастыря Рафаил – почти два года[105]; монах Полтавского Крестовоздвиженского монастыря – два раза почти по году[106]. Иногда руководство монастырей поощряло своих монахов подольше оставаться на Запорожье, и даже предлагало им заводить там скиты, чтоб для «церкви прибыль сделать».

Во время пребывания на Запорожье духовные лица служили в церквях, «на процессии Евангелие двигали», ходили с просфорой по куреням, рассказывали казакам о тяжелом материальном положении их обителей и о цели, ради которой они собирают деньги.

Чтобы получить как можно большую сумму подаяний, монахи из одного монастыря одновременно находились в разных местах Запорожья. Иногда возникали ситуации, когда один из таких священников посещал слободу, а накануне там уже побывал другой. Иеромонах Рафаил жаловался на это: «Нам и так, где не пойдем, сей ответ спевают, что уже на Софийский монастырь мы уже и давали и справляли». Монахи ездили на сбор милостыни и по казацким зимовникам, так что после длительного пребывания на Запорожье имели уже «почти самые надежнейшие места», где казаки с большой охотой подавали на святые обители. Для того, чтобы найти такие места и собрать как можно больше подаяний, монахам давалась такая рекомендация: «Все места там посетите и одного без посещения не оставляйте»[107].

В результате такой деятельности на Запорожье собирались довольно большие подаяния. Монахи Крестовоздвиженского монастыря, которые «приезжали на одних пустых глабцах, и парой лошадей», увезли с Сечи, кроме значительной денежной суммы – 450 рублей – еще и 16 коней, волов, рыбу, соль, большое количество ткани, сафьяна и мишин[108]. Протоиерей Решетиловской Свято-Успенской церкви Иоанн Златоржевский собрал только в Новом Кодаке более 30 рублей[109]. Золотоношские иеромонах и иеродиякон за год пребывания на Сечи «кроме прочей добычи, больше ста рублей добыли». За то же время полтавскими монахами было собрано двести рублей[110]. Иеромонах Рафаил, который постоянно жаловался на то, что «на добычу очень у нас теперь не полезно: войско то поскудело, то обнищало», собрал на Запорожье достаточно денег, чтобы на них оббить медью церковные маковки[111]. Значительное количество денег прибывшие за подаянием монахи получали и после смерти некоторых казаков: таким способом диакон Святковский получил на свой монастырь 100 рублей, иеромонах Пафнутий – 10 рублей, иеродиякон Иоасаф – 6 рублей, а «рукоположенный кухарь» Леонид – 3 рубля[112].

Руководство монастырей вознаграждало монахов за такую милостыню, собранную на Запорожье. Так, игумен Крестовоздвиженского монастыря назначил прибывших из Сечи иеромонаха Пафнутия уставщиком, несмотря на его «к тому крайнюю неспособность» по причине картавости; иеродиякона – писарем, а Леонида – шафарем, поручив его контролю все монастырские корчмы[113]. Киевский митрополит Арсений Могилянский, испытывая потребность в деньгах для начатой им капитальной перестройки кафедрального монастыря, направлял иеромонахов для сбора пожертвований, и по мере их возвращения назначал на руководящие должности в монастырях Левобережной Украины. Такое место было приготовлено и для иеромонаха Рафаила, бывшего на Запорожье во главе миссии монахов Софийского монастыря[114].

В некоторых случаях руководство церквей присылало священников с письмом к Кошу, в котором содержалась просьба стать ктиторами и предоставить средства на поддержание, перестройку или строительство церкви[115]. Казачество выполняло такие просьбы, и на счет Войска были построены и отремонтированы целый ряд церквей как на Запорожье, так и за его пределами. Лишь на средства кошевого атамана П.И. Калнышевского была построена в 1763 – 1767 гг Лохвицкая соборная церковь[116]; в 1764 г. Покровская церковь в Ромнах[117]; Свято-Георгиевская церковь в селе Петриковке[118]; церковь святой Троицы в Пустовойтовке[119]; в 1774 г. было закончено сооружение каменной церкви и колокольни в Киево-Межигорском монастыре[120]. Войсковой судья Василий Тимофеевич построил на свои деньги и содержал церковь Пантелеимона в Киеве[121].

П.И. Калнышевский послал чаши, дискосы, звездицы в церковь Гроба Господнего в Иерусалиме; Межигорскому монастырю были подарены Федором Лантухом книга Минеи, казаками Сафроном и Тимофеем Острыми – два серебряных креста, кошевым Иваном Билецким и казаком Василием – два серебряных напрестольных креста и т.д.[122].

Подаяния, жертвуемые казаками на запорожские церкви, были еще более щедрыми, чем получаемые духовными лицами монастырей и церквей за пределами Вольностей. Кроме того, что за счет Войска были построены почти все запорожские храмы, казаками было подарено и значительное количество церковных книг, икон, крестов, золотых сосудов и многое другое для своих храмов. Во многих казачьих церквях, сохранившихся до XIX в., Д.И. Яворницким, Г.П. Надхинным и другими исследователями были обнаружены предметы, пожертвованные запорожцами на храмы Божьи[123]. Казаки особенно заботились об украшении сечевой Покровской церкви. Построенная вскоре после основания Новой Сечи, эта церковь снаружи имела довольно небагатый вид[124]. Во время строительства запорожцы, не имея средств на его завершение, даже обратились к императрице с просьбой выделить средства на покрытие храма Божьего железом и на плату мастерам. Однако, во времена существования Новой Сечи Покровская церковь стала обладать немалыми материальными ценностями. В 1747 г. на средства Войска Запорожского для сечевой церкви была изготовлена икона с кипарисовым крестом, содержащим часть Животворящего Древа, на котором был распят Иисус Христос, о чем говорилось в написи под крестом[125]. В 1762 г. за войсковой кошт в Глухове было изготовлено серебряное паникадило для сечевой церкви, на что было потрачено 3000 рублей. Войсковая старшина, учитывая «немалую сумму», даже просила гетьмана Разумовского выделить для перевозки паникадила в Сечь до десяти вооруженных казаков[126]. В апреле 1775 г. кошевое руководство обратилось к архимандриту Киево-Печерской Лавры Зосиме за помощью в изготовлении для сечевой церкви золотых сосудов на подобие существующих в Киево-Печерской Лавре самой изощренной работы[127]. В начале 70-х гг XVIII в. казаки даже планировали построить вместо старой деревянной каменную сечевую церковь, однако ликвидация в 1775 г. самой Сечи помешала этим намерением. Архиерей Гавриил (Розанов) в опубликованном им «Устном повествовании…» Никиты Коржа подал список вещей, которые находились в Покровской ризнице[128]. Этот список дает представление о щедрости запорожцев к своему главному храму.

Следует заметить, что любовь к строительству храмов была присуща и населению центральных регионов Российской империи. Однако, по мнению С. Трегубовой, вышеупомянутая особенность чаще всего проявлялась в среде небогатых людей, в то время как среди привелегированных слоев населения уже распространились взгляды и настроения, наглядно иллюстрирующиеся поступком Долгорукого. Последний похитил из Успенского собора требник и священническую одежду, с которой князь Иван, любимец Петра II, приказал снять драгоценные камни, чтобы украсить им свои наряды[129].

Церкви на Запорожье служили, между прочим, местом, перед которым и в котором казаки проводили свои советы. Здесь проходило избрание запорожского руководства, встречались высокопоставленные гости, зачитывались важные указы и сообщения и т.п. Поэтому посещение церкви для запорожцев было и неким подобием «публичной забавы»[130].

В запорожской сечевой церкве под святым престолом хранился сундук с войсковыми клейнодами, которые выносились оттуда лишь в особых случаях, в том числе во время избрания запорожского руководства[131]. Некоторые ценные вещи старшины также хранились в церкви, в тайниках[132].

Казацкая старшина и старые запорожцы ходили в церковь ежедневно по три раза. В сечевой Покровской церкве всегда находились четыре особых станка, которые казаки называли «бокунами». Они были предназначены для «стояния и сидения» во время службы кошевого атамана, войскового судьи, писаря и есаула[133].

Церкви и монастыри служили для запорожцев и местом, где должны были отбывать наказание некоторые преступники. Казаки, которые долгое время гайдамачили, занимались угоном скота у татарских чабанов, получили от Коша приказ: чтобы по степи перестали бродить и татарам наносить оскорбления, а шли бы на покаяние добровольное на Сечь без сомнения, и в том, что слоняться и воровать не будут, в сечевой церкве присягнули бы, после чего и будут Кошем все прощены[134]. Запорожцы выполнили приказ Коша, и после «словесной пытки» в церкви получили прощение. Иногда казаков, обвиняемых в гайдамачестве, краже лошадей, приговаривали к наказанию палками под виселицей. Тогда товарищи преступника и священники имели право взять его на поруки, обязавшись отвести преступника на наказание в монастырь[135]. В 1761 г. на пребывание в Киево-Межигорском монастыре был заменен даже смертный приговор, вынесенный запорожцу за убийство[136].

Церковь на Запорожье была и местом, где казаки, решившие стать побратимами, расписывались в присутствии священника, давая пред Богом клятву «друг друга любить, не взирая на напасти со стороны наших приятелей либо неприятелей, но взирая на миродателя Бога»[137]. Для закрепления такой клятвы запорожцы целовали святой крест и Евангелие[138].

Запорожские казаки в большинстве случаев относились к церковным сооружениям с уважением. Когда во время нападений на территорию Запорожья татар разрушались церкви, Кош немедленно обращался к российской администрации с жалобами на такие действия соседей и требовал заставить татар «удовлетворить обиды»[139]. Когда на запорожских землях начали селиться пикинеры, они иногда строили свои кухни рядом с казачьими церквами. Священник одной из таких церквей стал препятствовать этому, в ответ на что капитан пикинеров издал приказ, запрещающий служение в храме Божьем без получения его согласия. Запорожские казаки выражали недовольство такими действиями и даже прислали жалобы к гетьману и императрице[140].

Конечно, кроме уважения к храмам Божьим, возмущение казаков действиями татар и пикинеров по отношению к церквям диктовалось и чисто материальными причинами. Так, жалобы на татар по поводу разрушения церквей находились в одном ряду с обвинениями в убийствах и захвате запорожцев, краже лошадей, скота, грабежах телег с солью и тому подобным[141]. К тому же, многие из этих обвинений были выдвинути в ответ на претензии со стороны татар[142]. Жалобы же казаков на действия пикинеров в значительной мере были продиктованы желанием вернуть Войску земли, занятые пикинерскими частями.

Запорожские казаки иногда высказывали свое почтение к церкви в такой форме, которая вызывала удивление у прибывших на Запорожье духовных лиц. Монах Леонид писал о казаках, что «пьяная их набожнисть хаживала… далеко за благоговением»[143]. Он неоднократно наблюдал, как пьяные запорожцы, проходя с пением и музыкой около сечевой церкви, останавливались перед ее дверьми, крестились и трижды кланялись. Некоторые из казаков отвешивали земные поклоны: «их же он [казак], было, пока отделает, то так устанет, не задорнейшие его спобратимы помогали ему подняться за неможением, и чего за учинением вставшему вольно приниматься снова за старую свою работу, т.е. за забаву»[144].

В обычных ситуациях проявляя уважение к храмам Божьим, запорожские казаки в моменты высокого эмоционального напряжения вели себя в церквах совсем не надлежаще. Такие ситуации возникали прежде во время избрания кошевого руководства, когда различные группы казаков выдвигали своих кандидатов на должности кошевого атамана, судьи, писаря, есаула и с оружием в руках отстаивали свой выбор. Среди немногих сохранившихся документов об избрании запорожской старшины находятся сообщения о трех годах – 1748, 1749 и 1751 – когда казаки, стремясь добиться избрания своих кандидатов, учиняли кровавые драки, в результате чего священнослужители были вынуждены запечатывать сечевую Покровскую церковь. 6 января 1748 г. капитан Павлов, который находился на Сечи, рапортовал генерал-губернатору Леонтьеву, что при избрании кошевого атамана 1 января того же года «был великий крик и драка», продолжавшиеся с полудня до вечера, а когда казаки собрались в Покровскую церковь на службу, то подрались, в ходе чего некоторые из них были ранены и церковь была окровавлена. Священник, который служил в сечевой церкве, не закончив вечернюю службу был вынужден уйти из храма Божьего, а после прекращения драки запечатать церковь. Вследствие этого пять дней, до 6 января, в Покровской церкве не проводились священнослужения. Запорожская старшина говорила капитану Павлову, что «такого непорядочного выбора еще никогда не бывало»[145]. В ответ на ордер Леонтьева в этом деле кошевой атаман сообщал: «чтоб такого непорядка и предерзостей впредь казаки чинить не дерзали, атаманам от меня приказ отдан казаков их ведения укротевать»[146]. Однако, при избрании кошевого руководства в следующем, 1749 г., произошли аналогичные события. Часть казаков, которая была несогласна с результатами выборов, начала драку, которая продолжалась довольно долго и в ходе которой кошевого и писаря «прижали к церкви… так сильно, что едва живы остались»[147]. Когда драка стихла, часть казаков, по желанию которых был избран новый старшина, разъехалась по зимовникам. Этим воспользовались недовольные выборами казаки. Они, «забыв страх Божий», с криками ворвались в Покровскую церковь, где в то время шла служба, вытащили за волосы новоизбранную старшину с мест, специально для нее отведенных, и выкрикивая бранные слова, начали бить[148]. Вследствие этого священник был вынужден прекратить службу и снова запечатать церковь. В результате, как и за год до этого, некоторое время на Сечи не проводилась служба Божья. 3 января кошевой собрал куренных атаманов и приказал, чтобы они укротили «своеволие».

Из воспоминаний монаха Леонида узнаем о подробностях выборов, которые состоялись на Сечи 1 января 1751 г. В отличие от избрания кошевого атамана, судьи и писаря, выборы войскового есаула сопровождались острыми спорами. Казаки четырех куреней, соседних Щербинскому, ввели в церковь и поставили к есаульскому станку казака этого куреня Клима. Казаки же нескольких других куреней, недовольные таким выбором, решили поставить на должность есаула Ивана Третьяка, атамана Крыловского куреня, и тоже ввели его в церковь, когда там уже началась вечерняя служба. Сторонники избрания Ивана Третьяка схватили Клима, вытащили его из есаульского места, а туда поставили своего кандидата. Клима же «смертельно поколотили и его ж невинной кровью обагрили церковный пол». Драка, которая началась 1 января, длилась до вечера 3 января. Иеромонах Пафнутий и на этот раз был вынужден, выполняя церковные правила, запечатать окровавленную церковь[149].

Итак, по меньшей мере три раза при избрании старшины на Сечи возникали драки, в результате которых была окровавлена сечевая Покровская церковь. Возможно, что такие случаи были и после, и даже в 1748 – 1751 гг. Сообщение же в 1748 г. кошевого атамана о том, что «такого еще никогда не бывало» могло объясняться желанием несколько сгладить недовольство киевского генерал-губернатора таким «беспорядочным и несогласным выбором»[150]. К тому же, кошевой и в 1749 г. говорил, несмотря на историю избрания старшины в предыдущий год, что такой драки «с начала Запорожья не бывало»[151].

Запорожцы часто нарушали еще одно правило поведения в храмах Божьих. По свидетельству священников, в разные годы находившихся на Запорожье, казаки посещали храмы Божьи и получали благословение «навеселе», а иногда и совсем пьяные. Монах Леонид вспоминал, что в запорожской церкви «наперед увидишь похмельного, нежели пьяного старика, особенно на заутренней»[152]. Иеромонах Рафаил писал, что казаков священники «крестят, то есть благословлят, хотя и нетрезвых»[153]. В то же время священники на Запорожье сквозь пальцы смотрели на то, что казаки по причине пьянства не посещали церкви: «Заутрення не прощала никого, когда кто, особливо из степенных казаков, прогуливал ее, кроме болезни, пьянства и других благословных, хотя и не благословенных, причин»[154].

Значительная часть запорожцев, за исключением войсковой старшины и уважаемый стариков, считала возможным пропускать службы в церкви. Монах Леонид писал по этому поводу, что казаки, в отличие от греков, «ни мало не заботятся» о том, чтобы посещать обедню и вечерню каждый праздничный и воскресный день[155].

Довольно показательным для понимания отношения казаков к храмам является записанный Д.И. Яворницким рассказ старожила о том, как запорожец, заблудившись холодной ночью и набредя на церковь, решил сесть под ее дверью, закурить трубку и ждать до утра: «хоть грех, хоть два курить трубку под церковью, а я все же закурю: не буду курить – засну, а как засну – замерзну»[156].

Несмотря на неординарное отношение запорожского казачества к церкви, преувеличением является высказывание П. Кулиша о том, что «духовная церковь для казаков не существовало вовсе, а вещественную чтили они, как язычники чтут свое капище»[157].

В период Новой Сечи неординарным было не только отношение казаков к церкви, но и их отношения с духовными лицами. Ниже мы еще скажем о роли Коша в руководстве деятельностью запорожского духовенства. Для понимания положения духовных лиц, находившихся на Запорожских Вольностях, важно исследовать и отношение к духовенству запорожских казаков, взаимоотношения белого и черного духовенства с запорожцами.

На характер этих отношений большое влияние имело то обстоятельство, что среди духовных лиц, служивших при церквях Запорожских Вольностей, было много бывших казаков. Среди запорожцев, «этих беззаветных гуляк и первых при удобном случае женских подлипал», во все времена были люди, которые отличались своей набожностью, постоянно посещали богослужения, делали пожертвования на храмы Божьи, регулярно ходили в монастыри на послушание. Именно такие лица во многих случаях и становились по собственному желанию и по избранию прихожан священниками при запорожских церквях. Получение казаками духовного сана было столь ординарным событием, что некоторые запорожцы, желавшие жениться и в то же время остаться на Сечи, говорили, что женятся перед тем, как будут рукоположены. Так сделал, например, казак Головатый[158].

Известны имена многих духовных лиц, которые в прошлом были запорожскими казаками. Из 51 духовного лица, записанного в «Ведомость крестовой Старокодацкой Запорожской намеснии о священно- и церковнослужителях, действительно служащих и о их детях при девяти приходских церквях, ныне в наличии обретающихся», датированной 1772 г., 33 вышли из запорожских казаков. Так, сам Старокодацкий наместник иерей Григорий Порохня в прошлом был запорожским старшиной. Из запорожских старшин вышли и священник Троицкой Самарчицкой церкви Василий Михайлов, иерей той же церкви Иоанн Ковалевский, иерей Новокодацкой церкви святого Николая Артемий Иоанов, той же церкви иерей Стефан Малишевич, Каменской Рождества Богородицы церкви иерей Афанасий Андреев, Романковской Свято-Успенской церкви священник Иоанн Щербенский, иерей той же церкви Иосиф Борозна, Куриловской Свято-Георгиевской церкви священники Логгин Петров и Фома Верхогляд. Из казаков вышли священник Троицкой Самарчицкой церкви Иоанн Михайлов, диакон Старосамарской Покровской церкви Федор Данилов, священники Старокодацкой церкви архистратига Михаила Тимофей Федоров и Вукола Лукянов, той же церкви иерей Стефан Ерофеев и диакон Василий Ильич, диаконы Новокодацкой Николаевской церкви Стефан Коркодило и Прокопий Беличенко, той же церкви дьячок Николай Сутула и пономарь Николай Смичадло, дьячок Каменской Рождества Богородицы церкви Леонтий Афанасиев, пономарь той же церкви Григорий Иванов, иерей Романковской Успенской церкви Ефимий Сербиненко, Каменской Преображенской церкви священники Григорий Иванов и Михаил Власов. К запорожским казакам в прошлом принадлежали и иерей Самарчицкой Троицкой церкви Стефан Иванов, диак Троицкой церкви Иван Шулека, пономарь той же церкви Андрей Застава, диакон Старокодацкой Михайловской церкви Яков Чайковский, Каменской церкви Рождества Богородицы иерей Леонтий Калеников, дьяки Романковской Успенской церкви Илья Стефанов и Иаков Белый, дьячок Куриловской Георгиевской церкви Андрей Бардак.

Среди прочих духовных лиц, в 1772 г. служивших при названных девяти запорожских церквях, 10 были сыновьями духовных лиц из Левобережной Украиной и Запорожья, 6 вышли из посполитых и 1 пришел из Лубенской сотни Черниговского полка. Происхождение еще одного духовного лица остается неизвестным[159].

Судя по приведенным данным, большинство духовных лиц при запорожских церквях происходило из казаков. И это в то время, когда в других частях Киевской епархии «искателями иерейских мест» чаще всего были сыновья духовных лиц[160]. Становятся понятными те тесные отношения, которые существовали в период Новой Сечи между казаками и запорожским духовенством, а также неординарное понимание запорожскими казаками специфики выполнения священнических обязанностей.

Запорожцы, часто находясь в долгих походах, иногда не имели возможности удовлетворять свои духовные потребности посредством священников, и поэтому обязанности последних выполняли сами казаки. Так, запорожцы, умиравшие во время походов не имея рядом с собой священников, «исповедовались Богу, Черному морю и своему атаману кошевому»[161]. Во времена, когда Запорожье опустошала чума и духовенство умирало или расходилось, казаки были вынуждены хоронить умерших без участия духовных лиц и сами «бывают, правда, по нужде… попами»[162]. Именно под влиянием таких обстоятельств, и скорее всего во времена, которые предшествовали Новой Сечи, когда церквей на территории Запорожья было довольно мало, и возникли среди запорожского казачества песни, в которых были слова: «Славні хлопці-запорожці Вік звікували – попа не видали…»[163].

Некоторые из запорожских казаков, решив отойти от мирской жизни и посвятить себя служению Богу, уходили в степи и леса, удаленные от населенных мест. Там они строили небольшие скиты и ставили иконы. Конечно, эти отшельники не имели духовного сана и служили Богу согласно собственному разумению. Такое явление получило название «дикое поповство», поскольку, по выражению монаха Леонида, «запорожские казаки, в степях живущие, по зимовникам…, сами собой делались нелюдьми, часто бывают и попами»[164]. Среди таких людей довольно известными на Запорожье стали Семен Коваль и Дорош. Последний, бывший есаул, еще около 1730 г., т.е. до основания Подпольненской Сечи, переселился в лес, принадлежавший Самарскому монастырю. Там он завел собственную пасеку, доходы от которой жертвовал на бедных и Самарскую обитель. Бывший есаул устроил небольшую часовню с иконой святого Николая и лампадой. Там он ежедневно молился, а каждую субботу, с помощью иеромонахов, приходивших из Самарского монастыря, служил открытые панихиды о спасении и успокоении душ умерших монахов. К Дорошу на беседы приходило много казаков. Причину большой популярности Дороша среди запорожцев следует искать не только в его религиозности. Епископ Феодосий Макаревский сообщал, что бывший есаул был достаточно «ученый по духу своего времени и многосведущий»[165]. Запорожские казаки, которые всегда тянулись к знаниям, ходили к Дорошу не только для молитвы, но и для удовлетворения своей любознательности. Такие яркие личности, как Дорош, поднимали в глазах запорожских казаков авторитет людей, посвятивших себя служению Богу, побуждали многих казаков если не последовать их примеру, то хотя бы жертвовать на храмы Божьи.

Среди запорожцев, чувствующих влечение к ярким, грамотным людям, целый ряд духовных лиц, прибывших на Запорожье из Киева и монастырей Правобережной и Левобережной Украины, снискал довольно большую популярность. Такие лица иногда имели большое влияние на население Запорожских Вольностей.

Среди духовных лиц, к которым запорожцы относились с большим уважением, был Кирилл Тарловский. Этот неординарный человек на момент прибытия на Запорожье уже имел достаточно большой жизненный опыт. Рожденный в семье священника Козелецкой Николаевской церкви[166], Кирилл Тарловский на правах дворянина поступил в гвардию, где за короткий срок получил офицерский чин. За какую-то провинность Тарловский был разжалован и ушел в отставку как рядовой[167]. Образование он получил в Киевской духовной академии. По окончании обучения Тарловский был священником сначала при Козелецком девичьем монастыре, а позже при Николаевской церкви. В 1744 г. по дороге в Киев Козелец посетила императриця Елизавета Петровна, и, согласно легенде, Тарловский соединил ее тайным браком с графом Разумовским[168]. Императрица взяла отца Кирилла в Петербург и назначила учителем и духовником к недавно прибывшей в Россию принцессе Ангальт-Цербтской, будущей императрице Екатерине II. Вследствие придворных интриг, в которых отец Кирилл занял сторону Петра III, он попал в опалу Екатерине II и вынужден был бежать в Киев, где впоследствии стал монахом Киево-Печерской Лавры. Именно в качестве монаха Тарловский осуществил путешествие по Левобережной Украине и Запорожью. Причиной оставления им Лавры Л. Мацеевич считал желание «усовершенствования в духовной жизни»[169]. Д. Яворницкий видел причину в посещении Лавры Екатериной II[170]. Во время путешествия по Запорожью отец Кирилл Тарловский встретил казаков, которые увидели в нем «знатока православной веры». Вероятно, во время беседы с Тарловским казаки узнали и о его бурном прошлом, а также имели возможность оценить ораторские способности своего собеседника. Именно учитывая это отцу Кириллу и было предложено поехать в Сечь и стать священником при Покровской церкве. Тарловский согласился. Две недели запорожцы присматривались к нему, «испытывали» его, после чего решили просить Киевского митрополита назначить Тарловского священником к Покровской церкви. Киевский владыка исполнил просьбу Коша, и отец Кирилл начал деятельность по исправлению «добропорядности и религиозности запорожцев»[171]. Однако, Тарловскому не удалось долго задержаться на Сечи. Вероятно, скрываясь от преследований петербургских врагов[172], отец Кирилл вновь пошел странствовать по Запорожью, проповедуя среди его населения. Уже после ликвидации Сечи Тарловский, по просьбе генерал-губернатора Черткова, был прощен Екатериной II и даже получил звание лейб компании священника[173]. Тогда, пользуясь уважением к себе со стороны бывших казаков, отец Кирилл занялся устройством церквей и основанием новых поселений на территории, которая до этого входила в Запорожские Вольности.

Большим уважением казаков пользовался архимандрит Анатолий Мелес. Подробнее об этом будет сказано позже.

Значительное влияние на казаков в свое время имел и игумен Матронинского монастыря Мельхиседек Значко-Яворский. Эта яркая личность играла большую роль в организации сопротивления наступлению сторонников унии на православие. Отцу Мельхиседеку удалось привлечь к своей деятельности Жаботинский, Мошногорский, Медведовский, Лебединский монастыри, уговорить много городских и сельских общин не признавать униатских священников и давать приют защитникам православия. Стремясь найти поддержку своей деятельности у Войска Запорожского, Мельхиседек приехал в Сечь и, плача, рассказывал там перед созванным советом об обидах поляков православному населению, добавив, что даже он сам уже сидел в тюрьме униатского митрополита. Игумену удалось произвести впечатление на казаков, и после его речи многие из запорожцев пошли в ряды гайдамаков[174]. Конечно, участие казаков в гайдамацком движении нельзя объяснять только уважением к словам православного игумена и любовью к православной вере. Немаловажной причиной этого стало и неблагосклонное отношение запорожцев к полякам и евреям, которых отец Мельхиседек назвал главными виновниками бед православных, и возможность принять участие в походах, которые могли принести значительные трофеи.

Если относительно взаимоотношений запорожского казачества с отцами Анатолием Мелесом и Мельхиседеком с уверенностью можно сказать, что едва ли не главной причиной привязанности к последним со стороны запорожцев было не только уважение к духовных лицам и влияние этих неординарных людей на «простосердечных» казаков[175], но и значительное совпадение интересов архимандрита Мелетинского и игумена Матронинского монастыря со стремлениями Войска, то выполнение запорожцами воли отца Владимира Сокальского, по мнению многих историков, шло вопреки интересам Войска. Имеется в виду эпизод со взятием Текелием Сечи, который описан во многих народных песнях, воспоминаниях современников и трудах исследователей истории казачества[176]. По рассказу Н. Коржа и согласно народным песням, когда Текелий с войсками приблизился к Сечи, часть казаков стала призывать к вооруженному сопротивлению. Тогда архимандрит Владимир Сокальский, выйдя из церкви в полном священническом облачении, с крестом, стал уговаривать запорожцев: «Убойтеся Бога! Что вы думаете, дети? Вы християне и подымаете руки против христиан; вы християне и жаждете пролить кровь единоутробную! Убойтеся и престаньте от такового начинания: видно уже судьба наша такова, и мы приемлем от Бога достойная по делом нашим! Вот вам крест, и Распятый на нем, и если вы его не послушаете, то все погибнете внезапно!»[177]. В народных песнях уговоры отца Владимира Сокальского изложенные следующим образом:

«Бога бійтесь, діти, –
Каже панотець архiмандрит, –
Що ви хочете робити,
Проклятi будете з роду в рiд.
Ви, дiтки, християни
I не пiдiймайте на брата руки,
Не робiть у серцi своєму рани,
Бо за те будуть вам великі муки.
От вам хрест Божий,
на нього ви надiйтеся.
I совiт мiй здається гожий
I нi в чому, дiтки, не журiтеся»[178].

Согласно рассказу Коржа и народным песням именно под влиянием этих речей сечевого архимандрита запорожцы согласились не оказывать вооруженного сопротивления войскам под руководством Текелия: «И от такового разительного увещания… каменное сердце испустило бы свои слезы, начали плакать не только мятежники, но и вся старшина и войско, и тут же все отвечали архимандриту: ну, пан-отче, быть тому так! Знав ты, що сказаты; мы готовы за тебе и головы наши положиты, не только послухати!»[179]. О том, что отец Владимир Сокальский уговаривал запорожских казаков не поднимать оружие на окружившие Сечь войска свидетельствует и переписка по поводу предоставление архимандриту жалованья «за прошедшую майскую треть»[180]. 4 сентября 1775 г. архимандрит написал соответствующую просьбу Новороссийскому губернатору Муромцеву. Документ свидетельствует, что Сокальский обратился к нему не случайно, а «по высокому» его «обнадеживанию», то есть по уверению губернатора в том, что плата архимандриту будет идти и после ликвидации Сечи в том же размере, в котором и раньше. Новороссийский губернатор по получении просьбы Сокальского прислал ордер полковнику Норову, в котором предлагал выдать отцу Владимиру «жалованье… из вступающих в бывший Кош Запорожский доход… против того оклада, какой прежде он получал, то есть в треть по сто рублей». Этот ордер Муромцев выдал по согласованию с генерал-губернатором графом Потемкиным. Нужно заметить, что после ликвидации Сечи казацкая старшина и запорожцы, которые не желали подчиняться новому порядку, были арестованы и отправлены под суд, а их имущество конфисковывалось[181]. В то же время казаки и священники, которые не только не позволяли себе «никаких развратных поступков против нынешнего положения сего края», а и пытались приводить к послушанию «непокорных и развратных», действуя согласно Манифесту 3 августа 1775 г. и выполняя распоряжение военной власти, получали со стороны последней поддержку и новые чины. Для этого некоторые священники даже заручились «аттестатами» командиров воинских частей о своей политической благонадежности. Так, священник Новокодацкой церкви Федор Фомич получил «аттестаты» от генерал-майора графа Г. Дебальмена, полковника Днепровского пехотного полка Якова Либгольта и командующего Новокодацким ретраншементом полковника Одоевского. Благодаря этому Фомич стал протопопом. Вероятно, и архимандрит Владимир Сокальский не только не сопротивлялся российской администрации, а и делал для нее какие-то услуги. Именно поэтому Новороссийский губернатор Муромцев и обнадеживал его в получении жалованья, прислал ордер по этому делу полковнику Норову и представление графу Потемкину. Отцу Владимиру Сокальскому были возвращены и лошади, которые во время ликвидации Сечи находились в зимовнике войскового судьи Головатого и вместе с лошадьми последнего были внесены в список конфискованного имущества[182]. Еще одним доказательством «послушания» отца Сокальского российской власти было распоряжение от 28 ноября 1775 г., выданное киевской консисторией, согласно которому архимандрит, до этого остававшийся при разоренной сечевой церкви, должен был приехать в Киев, откуда назначался настоятелем Крупицкого Николаевского монастыря в Батурине[183]. Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что архимандрит Владимир Сокальский помог бескровной сдаче Сечи войскам Текелия.

Возникает вопрос, почему запорожцы послушались отца Владимира, а не выполнили своего намерения с оружием в руках защищать Сечь? Некоторые историки считали, что причиной этого стали влияние и авторитет самого отца Владимира Сокальского и стремление казаков выполнить христианский долг, который запрещал поднимать оружие против единоверцев[184]. Конечно, эти факторы имели значение. Однако, только они не могли заставить запорожцев без боя сдать Сечь и тем самым позволить ликвидировать Войско и Вольности. Ведь, например, в 1772 – 1775 гг., когда наиболее сильно проявилось недовольство запорожцев поселением на территории Вольностей старообрядцев, духовенству, в том числе и отцу Владимиру Сокальскому, не удалось уговорить казаков «установить тишину в запорожских владениях». Широко известны и факты вооруженной борьбы запорожских казаков против православных. Так, еще при Богдане Хмельницком казаки совершали походы на Молдавию, и, как пелось в казацких думах, «всю… землю Волоську обрушив, Все… поле копеем изорав, Усем… волохам, як галкам, з плеч головы познимав»[185]. Запорожцы воевали против единоверцев и при Мазепе. Во время пребывания казаков под протекцией крымского хана они под руководством П. Орлика «по воле хана… ходили войной на Малороссию»[186]. Казаки, которые ушли за Дунай после ликвидации Новой Сечи, участвовали в усмирении православных греков, восставших за свою независимость[187]. Итак, главные причины мирной сдачи Сечи в июне 1775 г. следует искать не только в авторитете отца Владимира Сокальского и нежелании запорожцев пролить христианскую кровь. Казаки понимали, что они почти не имели шансов устоять против вооруженной силы российских войск. Ряды Войска Запорожского были значительно сокращены в результате войны с турками 1768 – 1774 гг. и составляли, по некоторым оценкам, 10 тысяч человек[188]. Количество же российских войск, прибывших на Запорожье, составляло 66 тысяч под руководством Текелия и 20 тысяч человек, которые по распоряжению князя Прозоровского были направлены в казацкие паланки. Поэтому казаки рассудили, «как ни горько им было, что не приходится им руку поднимать на силу Белой царицы»[189]. Кроме того, казаки руководствовались и стремлением спасти от смерти свои семьи и от разорения – зимовники. В тот момент на Сечи находились не только бессемейные казаки, а и старшина и запорожцы, имевшие по зимовникам жен и детей. Они опасались, что даже в случае, если казакам с помощью оружия и удастся защитить Сечь от захвата российскими войсками, те военные команды, которые в то время уже расположились во многих важных населенных пунктах Запорожских Вольностей, «услышавши… сопротивление, разорят все… тамошние пожитки, а жен и детей… безчеловечно уже предадут смерти»[190].

Таким образом, и деятельность сечевого архимандрита Владимира Сокальского большей частью отвечала интересам Войска Запорожского, поэтому последнее и действовало в соответствии с его предложениями.

Итак, казаки не шли слепо даже за самыми авторитетными из духовных лиц, находившихся на Запорожье. Отношение же казаков к большинству священников можно охарактеризовать скорее как равноправное, чем уважительное. Среди казаков ходила поговорка, услышанная монахом Леонидом: «На безлюдьи и поп человек… Коли попов воз загрюзне в болоте и коли некому его выратовати…, то и поп, а часом и протопопа, в коему ляхи находят полтора хлопа, лезе в болото, як и паламарь»[191].

Довольно часто казаков и духовных лиц связывали чисто деловые отношения. Запорожцы, идя в походы, иногда поручали священникам хранить их деньги. Так, в 1773 г. священник Александровской крепости Роман написал расписку в получении на хранение 40 рублей от нескольких запорожских казаков[192]. 8 декабря 1774 г. войсковой старшина Лукьян Великий, отправляясь в поход, поручил Кодацкому священнику Василию 2000 рублей для того, чтобы тот раздавал их под проценты в долг[193]. Нельзя согласиться с выводом Д.И. Яворницкого о том, что нигде с таким уважением не относились к духовенству, как на Запорожье[194]. Многие из казаков, не испытывая по отношению к духовным лицам большого уважения, считали возможным оказывать им притеснения, даже грабить и красть их имущество. Кошевой атаман Григорий Федоров, зная такую особенность нрава некоторых запорожцев, в инструкции, выданной старшине Бугогардовсокой паланки, повелевал: «… вам со всей командой священника, дьячка и пономаря ничем не обижать»[195].

Причинами споров между запорожцами и духовенством во многих случаях становились имущественные вопросы и обиды, которые казаки наносили духовным лицам. В 1773 г. продолжался конфликт за право пользования землей между запорожскими священниками Кущинским и Зеленским с одной стороны и самарским полковником Петром Рябым и священником Тарловским с другой. В том же 1773 г. священник Иоанн Гамалея жаловался в Старокодацкое духовное наместное правление и в Кош на запорожца Резанцова. Долгое время шел спор между воронинским иереем Тимофеем Васильевичем и сечевым казаком Гаркушей. Последний обвинял иерея в присвоении милостыни, которая была пожертвована на Воронинскую церковь[196].

Запорожцы, входившие в состав разбойничьих ватаг, среди прочих грабили и православных духовных лиц. 28 января 1752 г. во время поездки на Сечь за покупкой рыбы был ограблен запорожцами монах Нефорощанского монастыря[197]. Казаки, совершавшие в 1744 г. набеги на Чигиринское староство, перед этим обокрали пасеку монаха Киево-Софийского монастыря[198]. Согласно легенде, разбойники попытались ограбить даже старца Дороша, стремясь отнять у него деньги, которые были собраны на пожертвования монастырю[199].

Следовательно, отношение части запорожцев к духовным лицам было далеким от уважительного. Это, по-видимому, и дало князю Мышецкому основания говорить: «Прочие ж казаки пред ними [священниками] почтение имеют, а другие грубые более досаждают нежели почитают»[200].

Запорожское духовенство, имея такую своеобразную паству, стремилось приспособиться к ней. Духовенство прежде всего стремилось угодить кошевому руководству. Во время путешествий военного руководства территорией Вольностей духовные лица тех населенных пунктов, которые должны были быть посещенными, выходили на встречу в праздничных облачениях[201]. Находясь на Сечи монахи не упускали случая лично поздравить военное руководство с праздниками, победами и выдающимися событиями в жизни Запорожья[202].

Духовенство на Запорожье вступало в контакты и с казаками, занимавшимися разбоем. Так, священник Даниил Левицкий, который ехал на Сечь к своему родственнику, встретил разбойников и дал им хлеб, водку и мед. Казаки же дали Левицкому трех коней, распорядившись отдать их в пользу церкви[203]. Общался с разбойниками и отец Кирилл Тарловский. Во время своих продолжительных блужданий он встретился с Гаркушей, провел с ним «спасительные беседы», благодаря чему разбойник покаялся[204]. По легендам, проявил заботу о грабителях и старец Дорош, который посоветовал гайдамакам как вылечить руку и дал на дорогу еду[205].

Запорожцы, особенно старшина, привыкли к тому, что духовенство проявляло к ним уважение. Когда начальник сечевой церкви донес кошевому руководству, что диакон Святковский ругал неприличными словами кошевого, судью, есаула, писаря, пушкаря и довбыша, последние не поверили и пропустили «все мимо ушей»[206].

Таким образом, есть основания говорить о том, что тот вариант «народного христианства», который сформировался на территории Запорожья, во многом отличался от идеальной «книжной модели». Именно это во многом и стало причиной подчас диаметрально противоположных взглядов на уровень религиозности запорожского казачества. Проведенное исследование позволяет утверждать, что запорожцы были очень щедрыми по отношению к церквям, жертвуя на храмы Божьи как Запорожья, так и расположенные за пределами Вольностей. Зная эту особенность характера казаков, на Запорожье за милостыней ежегодно приходило большое количество духовных лиц как из Гетьманщины и России, так и из-за границ Российской империи. Особой щедростью отличалось кошевое руководство, делавшее ценные взносы в пользу церкви, строившее за свой счет храмы. Казаки, в большинстве случаев с уважением относясь к храмам, иногда нарушали правила поведения в церкви, появлялись на службе в состоянии опьянения и даже совершали драки и кровопролитие в стенах храма. При этом запорожское духовенство по возможности стремилось не обращать внимания на непристойное поведение прихожан. Такая ситуация объясняется в определенной степени тем, что большинство духовных лиц на Запорожье в прошлом сами были казаками (и это в то время, когда на Гетьманщине и в России должности при церквях занимали преимущественно сыновья духовных лиц). Казаки, в свою очередь, чувствовали большое уважение к некоторым представителям духовенства. Среди таковых были священники Кирилл Тарловский, Анатолий Мелес, Мельхиседек Значко-Яворский, Владимир Сокальский. Эти лица имели значительное влияние на войсковое товарищество, следовавшее многим их советам. Однако, причиной этого было не столько уважение к духовному сану, сколько яркие личности пастырей, совпадение их интересов с интересами Войска. Отношение же казаков к большинству представителей духовенства можно назвать скорее равноправным, чем почтительным.

Глава из книги: Очерки истории Православия в Запорожском крае. К 20-летию Запорожской и Мелитопольской епархии / Коллектив авторов: Лыман И.И., Грибовский В.В., Стойчев В.М. и др. / Под ред. Высокопреосвященнейшего Луки, архиепископа Запорожского и Мелитопольского. — Запорожье, 2012 .

Д.и.н., профессор Лыман И.И

 

 

Литература

  • [1] Апанович О.М. В якого бога вiрила Сiч // Людина i свiт. – 1990. – № 6. – С. 4; Апанович О.М. Розповiдi про запорозьких козакiв. – К.: Днiпро, 1991. – С. 208 – 209.
    [2] Марковин Н. Очерк истории Запорожского казачества. – СПб., 1878. – С. 5.
    [3] Щербак В. Козацтво i православ’я // Київська старовина. – 1993. – № 5. – С. 71.
    [4] Марковин Н. Очерк истории Запорожского казачества. – СПб., 1878. – С. 6.
    [5] Андрианов П. Славное низовое запорожское войско. Исторический очерк. – Одесса, 1910. – С. 29.
    [6] Ефименко А.Я. История украинского народа. – СПб.: Изд. общ. Брокгауз-Ефрон, 1906. – С. 335.
    [7] Антонюк В. I в козакiв були екстрасенси // Я, ти, ми. – 1991. – № 11. – С. 5.
    [8] Кравченко А. Козацька наречена // Запорожцi. До iсторiї козацької культури. – К.: Мистецтво, 1993. – С. 218.
  • [9] Зарульский С. Описание о Малой России и Украине // Чтения Общества истории и древностей при Московском университете. – М., 1848. – № 8. – Отд. IV. – С. 22.
  • [10] Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. – СПб., 1799. – Ч. III. – С. 358.
  • [11] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 653.
  • [12] Миллер Г.Ф. Исторические сочинения о Малороссии и малороссиянах. – М.: Университ. типография, 1846. – С. 64.
  • [13] Марковин Н. Очерк истории Запорожского казачества. – СПб., 1878. – С. 6.
  • [14] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. 160. – Д. 596. – Л. 20.
  • [15] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 192.
  • [16] Надхин Г.П. Церковные памятники Запорожья. – б. м., б. г. – С. 3; Яворницький Д.I. До iсторiї Степової України. – Днiпропетровське: Друкарня пам’ятi «Перекопу», 1929. – С. 35; Феодосий (Макарьевский). Краткия сведения о местно-чтимой иконе Божией Матери, находящейся в Самарском Пустынно-Николаевском монастыре Екатеринославской епархии // Екатеринославские епархиальные ведомости: часть неофициальная. – 1872. – С. 290.
  • [17] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 78.
  • [18] Похороны запорожца в 1772 году // Киевская Старина. – 1898. – № 2. – С. 45.
  • [19] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 78.
  • [20] Кириченко М. Соцiяльно-полiтичний устрiй Запорiжжя (XVIII сторiччя). – Харкiв: Пролетар, 1931. – С. 91.
  • [21] Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 51.
  • [22] Скальковский А. Еврейский плен в Запорожьи 1770-1772 гг. // Киевская Старина. – 1884. – № 1. – С. 162.
  • [23] Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 51.
  • [24] Кулиш П. Казаки по отношению к государству и обществу // Русский Архив. – 1877. – Тетрадь 3, 6. – С. 121.
  • [25] Скальковский А. Еврейский плен в Запорожьи 1770-1772 гг. // Киевская Старина. – 1884. – № 1. – С. 160.
  • [26] АСПбИИ РАН. – Ф. 200. – Оп. 3. – Д. 240.
  • [27] АСПбИИ РАН. – Ф. 200. – Оп. 3. – Д. 237.
  • [28] Кащенко А. Оповiдання про славне Вiйсько Запорозьке низове. – Днiпропетровськ: Сiч, 1991. – С. 282.
  • [29] Костомаров Н. Материалы для истории Колиивщины или резни 1768 г. // Киевская Старина. – 1882. – № 8. – С. 306.
  • [30] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 433 – 434.
  • [31] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 434 – 435.
  • [32] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 436 – 437.
  • [33] Костомаров Н. Материалы для истории Колиивщины или резни 1768 г. // Киевская Старина. – 1882. – № 8. – С. 309.
  • [34] Костомаров Н. Материалы для истории Колиивщины или резни 1768 г. // Киевская Старина. – 1882. – № 8. – С. 307 – 309.
  • [35] Костомаров Н. Материалы для истории Колиивщины или резни 1768 г. // Киевская Старина. – 1882. – № 8. – С. 306 – 307.
  • [36] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750-1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 44.
  • [37] Похороны запорожца в 1772 году // Киевская Старина. – 1898. – № 2. – С. 46.
  • [38] Эварницкий Д.И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. – СПб., 1888. – Ч. II. – С. 13.
  • [39] Иловайский Д. История России. – М., 1899. – Т. IV. – Вып. II. – С. 293
  • [40] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 371.
  • [41] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 372.
  • [42] Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 72 – 75.
  • [43] Наливайко Д. Козацька християнська республіка (Запорозька Сiч у захiдноєвропейських лiтературних пам’ятках). – К.: Днiпро, 1992. – С. 373.
  • [44] Гавриил. Отрывок повествования о Новороссийском крае, из оригинальных источников почерпнутый. – Тверь: Тип. Губ. правления, 1857. – С. 6.
  • [45] Короленко П. Справка, извлеченная из дел Харьковского исторического архива по истории малороссийских казаков. – Харьков, 1905. – С. 14.
  • [46] Андриевский А.А. Материалы для истории Южнорусского края в XVIII столетии (1715-1774), извлеченные из старых дел киевского губернского архива. – Одесса: Изд. Императорского Одесского общества истории и древностей, 1886. – С. 38.
  • [47]  Кулиш П. Казаки по отношению к государству и обществу // Русский Архив. – 1877. – Тетрадь 3, 6. – С. 352-368, 113-135.
  • [48] Миллер Г.Ф. Исторические сочинения о Малороссии и малороссиянах. – М.: Университ. типография, 1846. – С. 39.
  • [49] Наливайко Д. Козацька християнська республіка (Запорозька Сiч у захiдноєвропейських лiтературних пам’ятках). – К.: Днiпро, 1992. – С. 433
  • [50] Эварницкий Д.И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. – СПб., 1888. – Ч. II. – С. 3.
  • [51] Трегубова С. Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в. по мемуарам иностранцев. – К., 1884. – С. 32-34.
  • [52] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 27 – 28.
  • [53] Драгоманов М. Малорусския народныя предания и рассказы.-К., 1876.- С. 212.
  • [54] Мышецкий С. История о козаках запорожских, как оные издревле зачалися, и откуда свое происхождение имеют, и в каком состоянии ныне находятся. – М.: Университ. типография, 1847. – С. 13.
  • [55] Новицкий Я.П. Материалы для истории Запорожских козаков (Из Запорожского Сечевого архива за 1770 и 1771 гг.). – Екатеринослав: Тип. Губ. земства, 1909. – С. 80.
  • [56] Надхин Г.П. Память о Запорожье и о последних днях Запорожской Сечи. – М., 1877. – С. 5.
  • [57] Похороны запорожца в 1772 году // Киевская Старина. – 1898. – № 2. – С. 43 – 48.
  • [58] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 49 – 50.
  • [59] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 262.
  • [60] Новицкий Я.П. С берегов Днепра // Сборник статей Екатеринославского научного общества изучения края. – Екатеринослав: Тип. Губ. земства, 1905. – С. 35.
  • [61] Трегубова С. Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в. по мемуарам иностранцев. – К., 1884. – С. 58.
  • [62] Скальковский А. Как судили и рядили в Сечи Запорожской // Киевская Старина. – 1886. – № 3. – С. 618.
  • [63] Скальковский А. Как судили и рядили в Сечи Запорожской // Киевская Старина. – 1886. – № 3. – С. 618.
  • [64] Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 65 – 67.
  • [65] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 4.
  • [66] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 35 – 36.
  • [67] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 25 – 26.
  • [68] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  49.
  • [69] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 49.
  • [70] Плохiй С. Покрова Богородиця в Українi // Пам’ятки України. – 1991. – № 5. – С. 32.
  • [71] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 265.
  • [72] Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 63.
  • [73] Плохiй С. Покрова Богородиця в Українi // Пам’ятки України. – 1991. – № 5. – С. 37.
  • [74] Панич I. Святий Микола // Київ. – 1991. – № 9. – С. 167.
  • [75] Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 62 – 63.
  • [76] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 299.
  • [77] Iларiон, митрополит. Українська церква. Нариси iсторiї української православної церкви. – Вiннiпег, 1982. – С. 78.
  • [78] Трегубова С. Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в. по мемуарам иностранцев. – К., 1884. – С. 52.
  • [79] Надхин Г.П. Церковные памятники Запорожья. – Б. м. и г. – С. 19.
  • [80] Феодосий (Макарьевский), епископ. Краткия сведения о местно-чтимой иконе Божией Матери, находящейся в Самарском Пустынно-Николаевском монастыре Екатеринославской епархии // Екатеринославские епархиальные ведомости: часть неофициальная. – 1872. – С. 293.
  • [81] Надхин Г.П. Церковные памятники Запорожья. – Б. м. и г. – С. 19.
  • [82] Феодосий (Макарьевский), епископ. Материалы для историко-статистического описания Екатеринославской епархии. Церкви и приходы прошедшего XVIII столетия. – Екатеринослав: Тип. Чаусского, 1880. – Вып. I. – С. 82 – 83.
  • [83] Полонська-Василенко Н. Майно запорізької старшини як джерело для соціяльно-економічного дослідження історії Запоріжжя // Нариси з соціяльно-економічної історії України. Працi комiсiї з соцiяльно-економiчної iсторiї України. – К., 1932. – Т. 1. – С. 127 – 206.
  • [84] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 25.
  • [85] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  4.
  • [86] Орловский П. Переписка атамана Петра Калнышевского с киевским митрополитом Арсением Могилянским // Киевская Старина. – 1893. – № 7. – С. 140.
  • [87] Плохiй С. Покрова Богородиця в Українi // Пам’ятки України. – 1991. – № 5. – С. 37.
  • [88] Плохiй С. Покрова Богородиця в Українi // Пам’ятки України. – 1991. – № 5. – С. 37.
  • [89]Надхин Г.П. Память о Запорожье и о последних днях Запорожской Сечи. – М., 1877. – С. 10.
  • [90] Новицкий Я.П. С берегов Днепра // Сборник статей Екатеринославского научного общества изучения края. – Екатеринослав: Тип. Губ. земства, 1905. – С. 34.
  • [91] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 236, 238.
  • [92] Эварницкий Д.И. По следам запорожцев. – СПб., 1898. – С. 139.
  • [93] Эварницкий Д.И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. – СПб., 1888. – Ч. II. – С. 227 – 228.
  • [94] Новицкий Я.П. Народная память о Запорожье: Предания и рассказы, собранные в Екатеринославщине 1875 – 1905. – Рига: Спридитис, 1990. – С. 85.
  • [95] Наливайко Д. Козацька християнська республіка (Запорозька Сiч у захiдноєвропейських лiтературних пам’ятках). – К.: Днiпро, 1992. – С. 330.
  • [96] Феодосий (Макарьевский), епископ. Материалы для историко-статистического описания Екатеринославской епархии. Церкви и приходы прошедшего XVIII столетия. – Екатеринослав: Тип. Чаусского, 1880. – Вып. I. – С. 24.
  • [97] Кулиш П. Казаки по отношению к государству и обществу // Русский Архив. – 1877. – Тетрадь 3, 6. – С. 120.
  • [98] Новицкий Я.П. Народная память о Запорожье: Предания и рассказы, собранные в Екатеринославщине 1875 – 1905. – Рига: Спридитис, 1990. – С. 36.
  • [99] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 26.
  • [100] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. ІІ. – Д. 6369.
  • [101] Левицкий О. Переписка с Запорожьем. – К., 1905. – С. 10.
  • [102] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. ІІ. – Д. 6989. – Л. 1-2.
  • [103] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 346.
  • [104] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. ІІ – Д. 6989. – Л. 1-2.
  • [105] Левицкий О. Переписка с Запорожьем. – К., 1905. – 27 с.
  • [106] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. V.
  • [107] Левицкий О. Переписка с Запорожьем. – К., 1905. – С. 10 – 23.
  • [108] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  64 – 66.
  • [109] Феодосий (Макарьевский). Краткия сведения о местно-чтимой иконе Божией Матери, находящейся в Самарском Пустынно-Николаевском монастыре Екатеринославской епархии // Екатеринославские епархиальные ведомости: часть неофициальная. – 1872. – С. 292.
  • [110] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. ІІ – Д. 6989. – Л. 1 – 2.
  • [111] Левицкий О. Переписка с Запорожьем. – К., 1905. – С. 23.
  • [112] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  29.
  • [113] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  66.
  • [114] Левицкий О. Переписка с Запорожьем. – К., 1905. – С. 3.
  • [115] АСПбИИ РАН. – Ф. 200. – Оп. 3 – Д. 117. – Л. 1.
  • [116] ЦГИАК Украины. – Ф. 229 – Оп. 1 – Д. 142.
  • [117] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. 278. – Д. 39.
  • [118] Феодосий (Макарьевский), епископ. Материалы для историко-статистического описания Екатеринославской епархии. Церкви и приходы прошедшего XVIII столетия. – Екатеринослав: Тип. Чаусского, 1880. – Вып. I. – С. 331.
  • [119] Апанович О.М. Розповiдi про запорозьких козакiв. – К.: Днiпро, 1991. – С. 215 – 216.
  • [120] Герасименко Н. У маєвi знамен. Києво-Межигiрський монастир i Запорозька Сiч // Лiтературна Україна. – 1991. – 16 травня. – С. 3.
  • [121] Апанович О.М. Розповiдi про запорозьких козакiв. – К.: Днiпро, 1991. – С. 216.
  • [122] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 260.
  • [123] Надхин Г.П. Память о Запорожье и о последних днях Запорожской Сечи. – М., 1877. – С. 55; Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 273-287; Эварницкий Д.И. Очерки из истории Запорожских казаков и Новороссийского края. – СПб., 1889. – С. 127; Эварницкий Д.И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. – СПб., 1888. – Ч. II. – С. 45-56.
  • [124] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  6.
  • [125] Эварницкий Д.И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. – СПб., 1888. – Ч. II. – С. 47.
  • [126] Эварницкий Д.И. Вольности запорожских казаков. – СПб.: Тип. П.М. Бабкина, 1898. – С. 326.
  • [127] ЦГИАК Украины. – Ф. 229. – Оп. 1. – Д. 3. – Л. 128 – 129, 133.
  • [128] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 57.
  • [129] Трегубова С. Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в. по мемуарам иностранцев. – К., 1884. – С. 40.
  • [130] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 200.
  • [131] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 164; Мандрика М. Останнi часи Сiчi Запорозької i початок козацького вiйська чорноморського. – Катеринодар, 1919. – С. 31.
  • [132] Полонська-Василенко Н. Майно запорізької старшини як джерело для соціяльно-економічного дослідження історії Запоріжжя // Нариси з соціяльно-економічної історії України. Працi комiсiї з соцiяльно-економiчної iсторiї України. – К., 1932. – Т. 1. – С. 107.
  • [133] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 14.
  • [134] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 131-132.
  • [135] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 133-134.
  • [136] Терновский Н.Н. К истории запорожских казаков. – Екатеринослав: Тип. Губ. земства, 1904. – С. 67 – 68.
  • [137] Л.П. Акт «побратимства» в церковной метрике // Киевская Старина. – 1887. – № 10. – С. 383 – 384.
  • [138] Эварницкий Д.И. Запорожцы в поэзии Т.Г. Шевченко. – Екатеринослав, 1912. – С. 15.
  • [139] ЦГИАК Украины. – Ф. 229 – Оп. 1 – Д. 42; Андриевский А.А. Комиссия 1749 г. для разбора разных претензий татар и запорожцев. – К., 1894. – С. 19.
  • [140] Кащенко А. Оповiдання про славне Вiйсько Запорозьке низове. – Днiпропетровськ: Сiч, 1991. – С. 273.
  • [141] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 304 – 305; Андриевский А.А. Комиссия 1749 г. для разбора разных претензий татар и запорожцев. – К., 1894. – С. 19.
  • [142] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 301.
  • [143] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 33.
  • [144] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 33.
  • [145] Андриевский А.А. Материалы для истории Южнорусского края в XVIII столетии (1715-1774), извлеченные из старых дел киевского губернского архива. – Одесса: Изд. Императорского Одесского общества истории и древностей, 1886. – С. 141.
  • [146] Андриевский А.А. Материалы для истории Южнорусского края в XVIII столетии (1715-1774), извлеченные из старых дел киевского губернского архива. – Одесса: Изд. Императорского Одесского общества истории и древностей, 1886. – С. 142.
  • [147] Эварницкий Д.И. Источники для истории запорожских казаков. – Владимир, 1903. – Т. II. – С. 1781.
  • [148] Андриевский А.А. Запорожские выборы и порядки половины XVIII в. // Киевская Старина.-1883.-N 5.-С. 136.
  • [149] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  16.
  • [150] Андриевский А.А. Материалы для истории Южнорусского края в XVIII столетии (1715-1774), извлеченные из старых дел киевского губернского архива. – Одесса: Изд. Императорского Одесского общества истории и древностей, 1886. – С. 141 – 142.
  • [151] Андриевский А.А. Материалы для истории Южнорусского края в XVIII столетии (1715-1774), извлеченные из старых дел киевского губернского архива. – Одесса: Изд. Императорского Одесского общества истории и древностей, 1886. – С. 179.
  • [152] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 32.
  • [153] Левицкий О. Переписка с Запорожьем. – К., 1905. – С. 6.
  • [154] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  9.
  • [155] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  4.
  • [156] Эварницкий Д.И. По следам запорожцев. – СПб., 1898. – С. 140.
  • [157] Кулиш П. Казаки по отношению к государству и обществу // Русский Архив. – 1877. – Тетрадь 3, 6. – С. 119 – 120.
  • [158] Мандрика М. Останнi часи Сiчi Запорозької i початок козацького вiйська чорноморського. – Катеринодар, 1919. – С. 22.
  • [159] Яворницький Д.I. До iсторiї Степової України. – Днiпропетровське: Друкарня пам’ятi «Перекопу», 1929. – С. 35 – 42.
  • [160] Д.В. Киевский митрополит Рафаил Заборовский и его меры к исправлению духовенства // Киевская Старина. – 1899. – № 3. – С. 397 – 401.
  • [161] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 262.
  • [162] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  49.
  • [163] Голобуцкий В. Запорожское казачество. – К.: Политиздат УССР, 1957. – С. 125.
  • [164] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  49.
  • [165] Феодосий (Макарьевский), епископ. Краткия сведения о местно-чтимой иконе Божией Матери, находящейся в Самарском Пустынно-Николаевском монастыре Екатеринославской епархии // Екатеринославские епархиальные ведомости: часть неофициальная. – 1872. – С. 320.
  • [166] Л.А. Ещё сведения о «диком попе» // Киевская Старина. – 1887. – № 11. – С. 577.
  • [167] Мацеевич Л. Нечто о диком попе // Киевская Старина. – 1886. – № 4. – С. 822.
  • [168] Эварницкий Д.И. Дикий монах // Екатеринославские губернские ведомости. – 1888. – № 41. – С. 3.
  • [169] Мацеевич Л. Нечто о диком попе // Киевская Старина. – 1886. – № 4. – С. 823.
  • [170] Эварницкий Д.И. Дикий монах // Екатеринославские губернские ведомости. – 1888. – № 41. – С. 3.
  • [171] Мацеевич Л. Нечто о диком попе // Киевская Старина. – 1886. – № 4. – С. 824.
  • [172] Л.А. Ещё сведения о «диком попе» // Киевская Старина. – 1887. – № 11. – С. 578.
  • [173] Эварницкий Д.И. Дикий монах // Екатеринославские губернские ведомости. – 1888. – № 41. – С. 3.
  • [174] Кащенко А. Оповiдання про славне Вiйсько Запорозьке низове. – Днiпропетровськ: Сiч, 1991. – С. 281 – 282.
  • [175] Эварницкий Д.И. Сборник материалов для истории запорожских казаков. – СПб., 1888. – С. 161.
  • [176] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – 62 с.; Бiднов В. Сiчовий архимандрит Володимир Сокальський в народнiй пам’ятi та освiтленнi iсторичних джерел // Записки НТШ. – Львiв, 1927. – Т. СХLVII. – С. 89 – 94; Беднов В.А. К истории бывших запорожских старшин и казаков. – Екатеринослав, 1915. – С. 2; Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 556 – 566.
  • [177] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 30.
  • [178] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 564.
  • [179] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 30.
  • [180] Беднов В.А. К истории бывших запорожских старшин и казаков. – Екатеринослав, 1915. – С. 2 – 8.
  • [181] Бiднов В. Сiчовий архимандрит Володимир Сокальський в народнiй пам’ятi та освiтленнi iсторичних джерел // Записки НТШ. – Львiв, 1927. – Т. СХLVII. – С. 98.
  • [182] Беднов В.А. К истории бывших запорожских старшин и казаков. – Екатеринослав, 1915. – С. 7 – 8, 13 – 14, 17 – 18.
  • [183] Бiднов В. Сiчовий архимандрит Володимир Сокальський в народнiй пам’ятi та освiтленнi iсторичних джерел // Записки НТШ. – Львiв, 1927. – Т. СХLVII. – С. 100 – 101.
  • [184] Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. – К.: Наукова думка, 1990. – Т. 1. – С. 258 – 259.
  • [185] Кулиш П. Казаки по отношению к государству и обществу // Русский Архив. – 1877. – Тетрадь 3, 6. – С. 118.
  • [186] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 241.
    [187] Гаденко А.П. Азовское козачье войско (1830 – 1865). – Кашира: Тип. Третьякова, 1912. – С. 35 – 36.
    [188] Мандрика М. Останнi часи Сiчi Запорозької i початок козацького вiйська чорноморського. – Катеринодар, 1919. – С. 28.
    [189] Надхин Г.П. Память о Запорожье и о последних днях Запорожской Сечи. – М., 1877. – С. 20.
    [190] Устное повествование, бывшаго запорожца, жителя Екатеринославской губернии и уезда, селения Михайловки, Никиты Леонтьевича Коржа. – Днепропетровск, 1991. – С. 30.
    [191] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С.  48-49.
    [192] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. ІІ – Д. 24156. – Л. 1.
    [193] ЦГИАК Украины. – Ф. 229 – Оп. 1 – Д. 356. – Л.  47.
    [194] Эварницкий Д.И. Церковные памятники Запорожья // Исторический вестник. – М., 1893. – Т. 52. – С. 772.
    [195] Скальковський А.О. Iсторiя Нової Сiчi, або останнього Коша Запорозького. – Днiпропетровськ: Сiч, 1994. – С. 54.
    [196] ИР ЦНБ НАН Украины. – Ф. ІІ – Д. 6369. – Л. 1 – 2.
    [197] ЦГИАК Украины. – Ф. 229 – Оп. 1 – Д. 25. – Л. 11 – 12.
    [198] Андриевский А.А. Материалы для истории Южнорусского края в XVIII столетии (1715-1774), извлеченные из старых дел киевского губернского архива. – Одесса: Изд. Императорского Одесского общества истории и древностей, 1886. – С. 38 – 39.
    [199] Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 61 – 62.
    [200] Мышецкий С. История о козаках запорожских, как оные издревле зачалися, и откуда свое происхождение имеют, и в каком состоянии ныне находятся. – М.: Университ. типография, 1847. – С. 21.
    [201] Сементовский Н. Старина малороссийская, запорожская и донская. – СПб., 1846. – С. 55.
    [202] Левицкий О. Переписка с Запорожьем. – К., 1905. – С. 10.
    [203] Терновский Н.Н. К истории запорожских казаков. – Екатеринослав: Тип. Губ. земства, 1904. – С. 83 – 89.
    [204] Л.А. Ещё сведения о «диком попе» // Киевская Старина. – 1887. – № 11. – С. 578.
    [205]Феодосий (Макарьевский), епископ. Исторический обзор православной христианской церкви в пределах нынешней Екатеринославской епархии до времени формального открытия ея. – Екатеринослав, 1876. – С. 61 – 62.
    [206] Эварницкий Д.И. Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха Полтавского монастыря, в 1750 – 1751 г. – Екатеринослав, 1915. – С. 54– 55.
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий